Это была не просто машина. Это был памятник нашему упрямству. Памятник инженерной мысли, загнанной в угол средневековья, лишенной станков, лишенной качественной стали, лишенной приборов. Мы строили его на ощупь, на глаз, на интуиции.

Запах здесь стоял особый. Не речной, не лесной. Пахло металлом, окалиной, кислой медью и пережженным свиным салом — лучшей смазкой, которую мы смогли найти. Запах индустрии. Запах будущего, которое ворвалось в этот мир без спроса.

Кузьма был здесь.

Мой главный механик, бывший деревенский кузнец, лежал на спине под котлами, в самой грязи, и что-то подкручивая огромным гаечным ключом. Ключ этот мы выковали специально под гайки главного вала.

Услышав мои шаги, он выбрался наружу, как черт из табакерки.

Вид у него был жутковатый. Лицо черное от сажи и старой смазки, белки глаз сверкают в полумраке, зубы в улыбке — как жемчуг. Волосы, перехваченные кожаным ремешком, торчали во все стороны.

— Принимай кормежку, механик, — сказал я, кивнув на гору мешков, растущую у топки.

Кузьма вытер руки ветошью, которая была еще грязнее его рук, и встал. Он погладил мешок с углем, как гладят любимую женщину.

— Хороший уголь, Мирон. Слышу, как звенит. Данила не подвел.

— Машина как? — спросил я, подходя к манометрам.

Приборы были нашей гордостью и нашей болью. Стеклянные трубки, заполненные подкрашенной ртутью, и примитивные стрелочные указатели на пружинах. Стекла для них мы вырезали из донышек бутылок, шлифовали песком вручную. Сейчас стрелки лежали на нулях.

— Как невеста перед свадьбой, — усмехнулся Кузьма, но глаза его оставались серьезными. — Волнуется. И я волнуюсь, Мирон.

— Что проверил?

— Всё. Котлы водой набил под завязку, как ты велел. Уровни проверил трижды. Мерные трубки держат, ни капли не травит. Пробки зачеканил свинцом. Сальники…

Он замялся.

— Что сальники? — насторожился я.

— Набил свежим салом с пенькой. Вроде держат. Но на холодную-то оно понятно. А вот как пар пойдет… Сало потечет, пенька может выгореть. У нас нет асбеста, Мирон. Нет графита.

— Знаю, — кивнул я. — Будем подтягивать на ходу. Если начнет сифонить — накидывай мокрую тряпку и тяни гайку. Главное — цилиндры.

— Цилиндры я смазал. Золотник ходит плавно, я его вчера еще раз притер песком мелким, самым тонким, потом маслом пролил. Не должен клинить.

— Не должен… — эхом отозвался я.

Я прошел вдоль машины, касаясь рукой холодных, грубых деталей. Инженер во мне трепетал от смеси гордости и ужаса. Мы сделали это. Собрали паровую машину высокого давления буквально из мусора и палок.

Но здравый смысл — тот, из двадцать первого века — кричал об опасности.

— Кузьма, — я посмотрел на механика в упор. — Ты понимаешь, что мы сейчас будем делать?

Улыбка сползла с лица парня. Он выпрямился, став серьезным.

— Понимаю, Мирон.

— У нас нет предохранительных клапанов заводской отливки. У нас самоделка. Рычаг с грузом и пружина от медвежьего капкана. Если ее заклинит, если окалина попадет под седло клапана…

— То нас разнесет к чертям собачьим, — закончил за меня Кузьма спокойно. — Я знаю. Я эту пружину три дня в масле вываривал, проверял на весах. На пяти атмосферах должна сработать.

— А котел? Медь старая. Перекованная. Усталость металла, микротрещины… Мы их не видим, Кузьма. Но они там могут быть.

— Два слоя, — упрямо мотнул головой кузнец. — И обручи каждые полшага. Мы ее испытывали гидравликой, помнишь? Три атмосферы воды держала неделю, ни капли не дала.

— Вода — не пар, Кузьма. Вода холодная и несжимаемая. А пар — это сжатая смерть. Энергия взрыва. Если котел лопнет, перегретый пар расширится мгновенно. Он сварит всех в этом трюме за долю секунды, а потом разнесет баржу в щепки. Мы сидим на бомбе.

Кузьма подошел ближе. В полумраке его глаза блестели фанатичным огнем.

— Я три ночи не спал, Мирон. Мне снилось, как колеса крутятся. Как мы идем против течения, а бурлаки на берегу бросают лямки и крестятся. Я хочу это видеть. Пусть рванет, плевать. Я готов рискнуть. Но если она заработает… мы боги, Мирон. Мы речные боги.

Я усмехнулся. Техно-ересь. Именно то, что мне нужно было услышать. Фанатизм — лучшее топливо, когда кончается здравый смысл.

— Ладно, бог механики. Готовь топку.

— Прямо сейчас?

— Да. Забивай углем, прокладывай берестой. Делай «колодец» для тяги. Но не поджигай пока. Я хочу собрать людей. Они должны знать, на что подписываются.

Сверху грохнуло — спустили очередной мешок. Облако черной пыли накрыло нас, заставив закашляться.

Я полез наверх, к свету.

К полудню вся команда была в сборе. Солнце висело в зените, но тепла не давало — ветер с севера гнал по свинцовой воде мелкую, злую рябь.

Двадцать три человека. Ядро моей маленькой армии. Артельщики, ставшие солдатами поневоле. Остальные — женщины, старики, раненые — остались в лагере, в землянках. Мы уходили, по сути, бросая их на произвол судьбы. Если мы не вернемся с победой и едой через три дня, лагерь вымрет или разбежится.

Осознание этого давило на плечи тяжелее, чем мешки с углем.

Люди стояли на берегу молча, полукругом. Серапион, Никифор, Анфим. Рыбаки, прибившиеся к нам после разорения их деревень. Беглые холопы, ставшие свободными работниками.

Они смотрели на баржу как на последнюю надежду. И одновременно — как на чудовище. Труба, торчащая посередине корпуса, пугала их своей чернотой и чужеродностью.

Я встал на кормовую надстройку, возвышаясь над толпой. Ветер трепал полы моего зипуна.

— Слушайте меня! — мой голос был хриплым, но громким. Ветер подхватил слова и понес над водой. — Сегодня шестнадцатый день блокады.

По толпе прошел глухой ропот. Люди переминались с ноги на ногу, прятали руки в рукава.

— Авинов думает, что мы уже грызем кору. Что мы ползаем на коленях в грязи и молим о пощаде. Что мы перегрызем друг другу глотки за последний мешок зерна.

Злость. Я видел, как она вспыхивает в глазах мужиков. Хорошая, правильная злость.

— Они перекрыли реку цепями. Они поставили заставы. Они думают, что Река принадлежит им по праву рождения. Что они, сидя в своих теремах на шелках, могут решать, кому плыть, а кому тонуть.

Я сжал кулак, поднял его вверх.

— Но Река не принадлежит никому! Река — это сила. И сегодня мы возьмем эту силу себе. Не течение. Не ветер, которого вечно нет, когда он нужен. Мы возьмем силу огня и воды!

Я указал на трубу за моей спиной:

— Там, в трюме, стоит машина. Мы строили ее месяц. Мы голодали, но кормили ее металлом. Мы не спали, но давали ей отдых. Теперь пришло время ей вернуть долг.

Я посмотрел в глаза людям. В глаза Никифору, который потерял брата в первой стычке с людьми Варяга. В глаза Анфиму, чью семью выгнали из дома за долги.

— Я не буду вам врать. Будет страшно. Там, внизу, будет ад. Грохот, жар, дым. Эта машина ревет как раненый медведь. Она может взорваться и убить нас всех мгновенно. Она может сломаться. Но если… если мы удержим её… если мы заставим её работать…

Я сделал паузу.

— … то мы станем быстрее любого гребца. Сильнее любого течения. Мы пройдем сквозь цепи Авинова как нож сквозь масло. Мы привезем еду. Мы вернем себе свободу. Кто не готов рисковать жизнью — шаг назад. Прямо сейчас. Никто не осудит. Оставайтесь в лагере, ждите.

Тишина. Только плеск воды о борт и далекий, тоскливый крик чайки.

Никто не сделал шаг назад. Ни один.

Серапион шагнул вперед, поправил топор за поясом. Лицо его было решительным.

— Мы с тобой, Мирон. До конца. Хватит прятаться по норам. Запускай своего Зверя. Пусть рычит.

— Да! — крикнул Анфим. — В топку Авинова!

— В топку! — поддержали остальные. — Давай огонь, Мирон!

Я кивнул. Внутри что-то отпустило. Команда есть. Они готовы идти в ад, если я поведу.

— По местам! — скомандовал я резко. — Отдать швартовы! Оставить только кормовой! Приготовиться к розжигу!

Люди забегала. Слаженно, четко. Месяц муштры не прошел даром. Каждый знал свое место.