— Пошли, брат. Надо поесть.

— Они живы, — тихо сказал Егорка, не поворачивая головы.

— Егор…

— Я чувствую. Они живы. Река их не убила. Она их спрятала.

Серапион ничего не ответил. Он просто сжал плечо парня. Надежда — это единственное, что у них оставалось.

А далеко внизу, по течению, в километрах пяти от Малого Яра, там, где река разливалась широко и лениво, уходя в заболоченные плавни, что-то темное покачивалось на волнах, зацепившись за корни старой ивы.

Два тела.

Они лежали в камышах, полузатопленные. Один — огромный, в лохмотьях обгоревшей одежды. Второй — поменьше, вцепившийся мертвой хваткой в ручку железного сундука. Они не шевелились.

Дождь пеленой закрывал мир, пряча их от глаз врагов и друзей.

Первым вернулось не зрение и не слух, а боль.

Она была везде. Словно мое тело разобрали на части, пропустили через мясорубку, а потом небрежно сшили обратно ржавой проволокой.

Я лежал на спине. В лицо сеял мелкий, холодный дождь. Сквозь шум в ушах (тот самый тонкий писк лопнувших перепонок никуда не делся, став фоном мира) пробивался плеск воды и шелест камыша.

Я открыл глаза.

Надо мной было серое, низкое небо.

Живой.

Эта мысль пришла не с радостью, а с тупым удивлением. Второй раз. Второй раз эта проклятая река пытается меня убить, и второй раз выплевывает обратно на берег, как несъедобный кусок.

Я попытался пошевелиться и застонал сквозь стиснутые зубы. Спина горела огнем — взрывная волна и жар пара прошлись по ней, как наждак. Одежда на мне превратилась в лохмотья, пропитанные водой и илом. Левое плечо — то самое, которым я ударился о воду — распухло и не слушалось.

Я с трудом перекатился на бок и встал на четвереньки. Голова закружилась, к горлу подкатила тошнота. Меня вырвало речной водой и желчью.

Откашлявшись, я осмотрелся.

Я был на узкой полосе песчаного берега, заросшего ивняком. Река здесь разливалась широко, течение было ленивым, спокойным. Это были плавни, километрах в пяти-семи ниже Малого Яра.

Нас снесло далеко.

Что-то тяжелое тянуло мою правую руку вниз. Я посмотрел. Пальцы мертвой хваткой, до судороги, вцепились в кованую ручку железного сундука Рыжего. Я не выпустил его даже когда тонул. Инстинкт стяжателя или надежда на спасение? Теперь этот ящик казался бесполезным грузом.

— Эй… — позвал я. Голос был похож на карканье вороны. — Есть кто живой?

Тишина. Только дождь и ветер в камышах.

Я встал на ноги, шатаясь, как пьяный. Каждый шаг отдавался болью в позвоночнике.

Нужно идти. Куда? Вверх по течению. Домой. Если там еще кто-то ждет.

Я сделал шаг и споткнулся о что-то мягкое в высокой траве.

Сердце пропустило удар.

Это был человек.

Он лежал ничком, наполовину в воде. Огромный, широкий в плечах. Ватный кафтан на нем был изодран в клочья, обнажая красную, обожженную спину.

— Кузьма… — выдохнул я.

Я упал рядом с ним на колени, перевернул его на спину.

Господи.

Механик был жив, но лучше бы он умер сразу.

Его лицо… Это было не лицо, а сплошная маска из волдырей и слезающей кожи. Паровой ожог страшнее огненного — он варит мясо глубоко. Очки, которые он носил, спасли глаза, но оставили вокруг них жуткие белые круги на красном фоне.

Он дышал. Хрипло, поверхностно, со свистом.

— Кузьма! Брат!

Я похлопал его по щеке — осторожно, боясь содрать кожу.

Он горел. От него жар шел, как от той самой топки, которую мы перегрели. Температура была за сорок, это точно.

Он открыл глаза. Мутные, безумные, не узнающие.

— Давление… — прошептал он, облизывая спекшиеся губы. — Мирон… клапан держи… сорвет…

Бред. Болевой шок и лихорадка.

— Тише, тише, — я зачерпнул горстью холодную воду и плеснул ему на лицо. Он дернулся и застонал. — Всё кончилось, Кузьма. Мы взорвались.

— Взорвались… — он на секунду сфокусировал взгляд на мне. — Я говорил… говорил тебе, Мирон… Медь не держит…

— Говорил, — я почувствовал, как к горлу подкатывает ком вины. Это я его убил. Я заставил его заблокировать клапан. Я гнал машину на смерть. — Прости меня, брат.

— Холодно… — его начало трясти крупной дрожью. Ожог и ледяная вода — убийственное сочетание.

Надо было что-то делать. Если оставить его здесь — он умрет к вечеру. От переохлаждения или от шока.

Надо идти.

— Вставай, Кузьма. Нам домой надо.

— Не могу… ноги нету…

Я посмотрел на его ноги. Целы. Просто не слушаются.

— Есть ноги. Вставай, механик! Это приказ!

Я подхватил его под мышки. Он был тяжелым, как мешок с мокрым песком. Я потянул вверх. Моя спина взорвалась болью, плечо хрустнуло.

Кузьма заорал — прикосновение к обожженной коже было невыносимым.

— Терпи! — рычал я, ставя его на ноги. — Терпи, сукин сын! Жить хочешь — терпи!

Мы пошли.

Это был не марш-бросок. Это была пытка, растянутая во времени и пространстве.

Пять километров.

Для здорового человека по ровной дороге — час ходьбы.

Для нас это был марафон длиною в жизнь.

Мы шли по кромке берега. Ноги вязли в мокром песке и иле. Мы спотыкались о корни ивняка, падали в ямы с водой.

Кузьма висел на мне всей своей тушей. Он то приходил в себя, то проваливался в бред, бормоча про шатуны, пар и свою деревню. Каждое его падение было катастрофой — поднять его снова стоило мне остатков сил.

Я тащил его правой рукой, а левой, больной, прижимал к груди проклятый железный сундук, который я так и не бросил. Зачем? Не знаю. Может, это была единственная вещь, которая связывала меня с реальностью, с целью.

Через километр мы вошли в лес. Идти по берегу стало невозможно — начались топкие болота.

В лесу было еще хуже. Мокрые ветки хлестали по лицу, бурелом преграждал путь.

— Брось меня… — прохрипел Кузьма во время очередного привала. Мы сидели под елью, укрываясь от дождя. Он дрожал так, что стучали зубы. — Мирон… я всё. Спекся.

— Заткнись, — я пытался отдышаться, привалившись спиной к стволу. Мир перед глазами плыл. — Мы дойдем.

— Зачем тебе… мертвец? Иди один… Ты дойдешь.

— Мы вместе строили Зверя. Вместе его угробили. Вместе и выйдем. Или вместе сдохнем тут.

Я снова поднял его.

Шаг. Еще шаг.

Вдох — боль. Выдох — стон.

Я перестал чувствовать время. Был только этот бесконечный серый лес, дождь и тяжесть тела друга на моем плече.

Вина жгла меня сильнее, чем ожоги на спине. Я — инженер. Я должен был предвидеть. Должен был остановиться. Я разменял его здоровье, а может и жизнь, на скорость. Стоило оно того?

Да. Стоило. Иначе варяги перебили бы нас всех на перекате.

Но от этого не легче.

Мы шли уже часа три. Или четыре.

Кузьма перестал бредить. Он просто повис на мне, перебирая ногами только на рефлексах. Он горел в лихорадке.

Я сам был на грани. Силы кончились еще километр назад. Я шел на чистой злости и упрямстве.

«Не сдамся. Не сдохну в этом болоте. Я из двадцать первого века, черт возьми. Я строил машины. Я не дам какой-то реке себя победить».

Впереди посветлело. Лес редел.

Мы вывалились на опушку.

Дождь стихал. Сквозь серые облака пробивался слабый луч света.

Я поднял голову.

Впереди, метрах в пятистах, на высоком холме, стоял крест. Почерневший от времени, покосившийся, но стоял.

Часовня Малого Яра.

— Кузьма… — я потряс его. — Смотри. Дошли.

Он не открыл глаза. Только простонал.

Оставалось самое трудное. Подняться по глинистому склону яра к поселению.

Я сделал шаг. Нога поехала по мокрой траве. Мы рухнули.

Кузьма покатился вниз, я упал на спину, выронив сундук. Он звякнул о камень.

Я лежал, глядя в небо. Сил встать не было. Всё. Финиш.

Я закрыл глаза. Сейчас просто полежу минуту… и встану.

— … дядька! Смотри! Вон там, у тропы!

— Двое! Лежат!

Голоса.

Мне чудится?

— Мирон!!!