Крики раненых, треск дерева, рев нашей машины (колеса продолжали вращаться, толкая нас в эту кашу, перемалывая обломки) — все слилось в какофонию хаоса.

Мы прошли сквозь них.

Почти.

Струг, разломанный надвое, начал тонуть, уходя под воду кормой. Но он сделал свое дело. Он погасил нашу скорость.

И тут сыграла Цепь.

Она крепилась к корме тонущего струга и к двум береговым кораблям.

Когда мы проломили центр, цепь провисла, а потом, когда мы потащили обломки дальше, она натянулась.

Она поймала нас.

ДЗЫНЬ!

Звук натянутого металла перекрыл все.

Цепь скользнула по нашему наклонному форштевню вверх, зацепилась за специальный выступ-клык, который мы приварили именно для этого, и натянулась струной.

Нас дернуло назад.

Резко, жестко, как собаку на поводке.

Скорость упала почти до нуля. Баржа встала, дрожа от напряжения. Колеса молотили воду, вспенивая её, но мы не двигались.

Цепь держала.

— Застряли! — заорал Анфим, глядя на берег, с которого по нам усилился обстрел.

Ситуация стала критической. Мы стояли посреди реки, сцепившись с тонущим стругом, пойманные стальной удавкой. Идеальная мишень.

С боковых кораблей врага, которые остались целы, летели не только стрелы, но и камни из пращей.

— А-а-а! — закричал кто-то из моих людей на баке. Гаврила-плотник упал, сжимая пробитое плечо.

— Щиты! Закрыть бойцов! — орал Серапион, прикрывая собой раненого.

— Кузьма! — я схватил трубу. — Давление⁈

— Падает! — голос механика был на грани истерики. — Обороты не тянет! Нагрузка дикая! Вал сейчас скрутит! Пар уходит быстрее, чем котлы дают!

Я понимал, что происходит. Машина работала на упор. Колеса пытались провернуться в стоячей воде, встречая чудовищное сопротивление. Если мы просто будем давить прямо — мы сожжем котел или сломаем машину, но цепь не порвем. Вектор силы направлен прямо, на разрыв, а цепь рассчитана на тонны нагрузки.

Нужна хитрость. Нужен рычаг.

Мне нужно было создать динамический рывок. Или изменить вектор.

Я посмотрел на реку. Течение здесь было сильным, быстрым. Оно било нам в нос.

Если я подставлю борт…

Это было безумием. Подставить борт течению, будучи привязанным за нос — это верный способ перевернуться. Оверкиль.

Но это создаст чудовищную боковую нагрузку на цепь. Плюс тяга машины. Плюс масса самой баржи.

— Лево руля! — заорал я, принимая самое рискованное решение в своей жизни. — Перекладывай! Резко!

— Перевернемся, Мирон! — Анфим смотрел на меня как на умалишенного.

— Делай, мать твою! Или сдохнем здесь!

Я сам навалился на румпель, помогая ему. Мы вывернули лопасть руля до упора.

Поток воды от колес, ударившись о руль, начал разворачивать корму вправо. Нос, удерживаемый цепью, остался на месте.

Баржа начала вставать лагом (боком) к течению.

Река, почуяв препятствие в виде нашего длинного борта, навалилась на него всей своей массой.

Нас начало кренить.

Палуба ушла из-под ног. Правый борт задрался, левый черпнул воду.

— Держись!!! — заорал Серапион, хватаясь за ванты. — Валимся!

Угол крена — десять градусов. Пятнадцать. Вода хлынула на палубу через шпигаты. Мешки с углем на палубе поползли.

Но вместе с креном росло и натяжение цепи.

Теперь её тянула не только наша машина вперед, но и могучая рука реки — вбок. Вектора сил сложились. Нагрузка на цепь удвоилась, утроилась.

Я смотрел на правый береговой струг, к которому уходил конец цепи.

Он был вкопан в берег. Он был тяжелым. Но он был деревянным.

Сначала я услышал треск.

Это трещал кнехт на палубе того струга. Дуб не выдерживал сталь.

Потом я увидел, как сам струг дернулся, накренился в нашу сторону, словно кланяясь. Его борт начал погружаться в воду.

— Давай, сука, лопайся! — рычал я сквозь зубы, чувствуя, как баржа кренится все сильнее. Еще немного — и вода зальет топку через неплотности люков. Тогда конец.

Машина ревела на пределе. Свист пара перекрывал все звуки боя.

И тут это случилось.

Не цепь лопнула. Лопнуло крепление на вражеском корабле.

С оглушительным звуком БАМ!!! массивный чугунный клюз на корме правого струга вырвало «с мясом». Кусок борта, доски, щепки взлетели в воздух.

Цепь, освободившись с одного конца, хлестнула по воде.

Эффект был мгновенным.

Сопротивление исчезло.

Баржу, которая стояла под диким напряжением машины и течения, швырнуло вперед и вбок. Как камень из пращи.

Нас мотнуло так, что я вылетел из рубки и покатился по наклонной палубе, сбивая руки в кровь. Анфим повис на румпеле, болтая ногами. Вода, залившая палубу, хлынула обратно в реку пенным водопадом.

Баржа выровнялась, яростно хлопая колесами. Мы проскочили линию блокады.

— Право руля! — прохрипел я, поднимаясь на четвереньки. — Выравнивай курс! Уходим на стремнину!

Анфим рванул румпель на себя, пытаясь вернуть баржу на курс.

ХРЯСЬ!

Звук был сухой, короткий и страшный. Как выстрел в затылок.

Анфим упал на спину, сжимая в руках обломок деревянного рычага.

— Руль!!! — заорал он, глядя на меня безумными глазами. — Мирон! Перо оторвало!

Меня обдало холодом.

Мы шли на полном ходу. Машина ревела, выдавая максимальные обороты. И мы были абсолютно, безнадежно неуправляемы.

Течение в «горле» Долгого Плеса было бешеным. А тот самый маневр, который позволил нам порвать цепь — поворот лагом — сыграл теперь злую шутку. Нас несло боком. Инерция разворота плюс струя течения.

Прямо на каменистую гряду правого берега.

Того самого берега, где стоял лагерь наемников.

— Машиной рули! — заорал я, бросаясь к переговорной трубе. — Кузьма!!! Левая — стоп! Правая — полный назад! Разворачивай нос!

Но физику не обманешь.

У нас была инерция пятнадцати тонн груза и скорость течения. Чтобы остановить или повернуть такую массу одними колесами, нужно время. А времени не было.

Берег — крутой, глинистый, утыканный ивняком и валунами — надвигался стеной. Я видел бегающих по нему людей. Видел шатры. Видел частокол.

Мы неслись на них как таран. Второй раз за утро.

— ДЕРЖИСЬ!!! — заорал я так, что, кажется, порвал связки. — ВСЕМ НА ПОЛ! СЕЙЧАС ВРЕЖЕМСЯ!

Серапион успел пнуть Никифора, сбив его с ног, и сам упал, накрыв голову руками.

Удар.

Это был не удар о воду или о другой корабль. Это был удар о твердь земную.

ГХА-А-А-А-Х!!!

Мир перевернулся.

Баржа врезалась носом в глинистую отмель на полной скорости. Железный таран, рассчитанный на лед и дерево, вспарол берег как плуг.

Судно подпрыгнуло. Корма задралась вверх, колеса, висящие в воздухе, взвыли, потеряв сопротивление воды, и тут же с диким скрежетом и звоном остановились — что-то заклинило в трансмиссии. Лопнул шатун? Или сам вал?

Меня швырнуло о переднюю стенку рубки. В глазах потемнело. Слышно было, как в трюме с грохотом повалились инструменты, как зашипел вырвавшийся на свободу пар из сорванных фланцев.

Баржа проползла брюхом по камням и глине еще метров десять, ломая кусты, и замерла, накренившись на левый борт.

Мы вылетели на сушу. Наполовину. Корма в воде, нос — в лагере врага. Мы прорвали блокаду, но стали её пленниками.

Тишина.

Первые секунды после катастрофы всегда самые тихие. Слышно только, как оседает пыль, как шипит пар из лопнувших труб и как стонет искореженное дерево корпуса.

Я лежал в углу рубки, чувствуя вкус крови во рту. Прикусил язык. Живой. Руки-ноги целы.

— Кузьма… — прохрипел я в трубу.

Тишина.

— Кузьма!!!

— Живой я… — донесся глухой кашель снизу. — Но Зверю хана, Мирон. Правый цилиндр сорвало с подушек. Вал перекосило. Мы приехали.

Я выбрался из рубки. Палуба под ногами стояла под углом в тридцать градусов. Ходить было трудно.

Мои люди поднимались. Оглушенные, в синяках, кто-то держался за голову. Анфим сидел, тупо глядя на обломок румпеля в руках.