Мы использовали «бездымный» режим, который я изобрел накануне. Суть была проста: перед боем мы заложили в топку слой древесного угля — он горит жарко, но почти без дыма, в отличие от недожженного березового, который мы использовали на испытаниях. Это давало нам шанс подойти незамеченными на расстояние прямого выстрела.

Стрелка манометра медленно, лениво поползла вверх.

Две атмосферы. Две с половиной.

Вода в котлах кипела, но мы не стравливали пар через клапан. Мы копили его, зажав пружину клапана дополнительным клином. Это было смертельно опасно — котлы превращались в бомбы замедленного действия, но характерный свист клапана выдал бы нас за версту. Я смотрел на подрагивающую стрелку и молился прочности старой меди.

— Отваливаем, — скомандовал я шепотом в переговорную трубу, которая теперь вела в рубку к Анфиму.

Швартовы отдали без всплеска.

— Самый малый, — показал я Кузьме на пальцах.

Он чуть приоткрыл главный вентиль. Пар сипнул в цилиндры.

ЧУХ…

Пауза. Баржа качнулась, скрипнув уключинами.

ЧУХ…

Колеса сделали оборот. Лопасти вошли в воду мягко, почти беззвучно. Мы медленно, как огромная черная рептилия, отползли от берега и растворились в тумане.

Мир исчез.

Осталась только серая пелена вокруг, влажные доски палубы под ногами и ритмичное, глухое сердцебиение машины где-то внизу.

Видимость — метров двадцать, не больше. Я стоял в рубке, вцепившись в поручень, и до боли в глазах всматривался в муть перед носом. Навигация в таких условиях — это рулетка. Одно неверное движение руля — и мы вылетим на мель, сядем брюхом на песок, и тогда нас расстреляют как в тире.

Спасало знание реки. Я изучил лоцию (точнее, то, что мне нарисовали местные рыбаки на бересте) до дыр.

— Левее держи, — шептал я Анфиму, стоявшему рядом с побелевшим лицом. — Тут коса должна быть подводная. Слушай воду. Если зашумит перекат — крути право на борт, не жди команды.

— Слушаю, Мирон, — сипел рулевой. — Только кроме сердца своего ничего не слышу. Грохочет, зараза, громче машины.

Мы шли так минут двадцать. Время растянулось в бесконечную резину. Каждая секунда ожидания удара о дно или окрика дозорного выматывала больше, чем день работы с кувалдой. Люди на палубе сидели, вжавшись в доски, укрывшись щитами, боясь дышать.

По моим расчетам, мы подходили к «горлу» Долгого Плеса.

Здесь река сужалась, зажатая каменистыми грядами. Течение ускорялось. Именно здесь они и поставили заслон.

— Запах, — вдруг сказал Никифор, лежавший на крыше рубки впередсмотрящим. — Дымком тянет. Не нашим.

Я принюхался. В сыром, холодном воздухе действительно витал слабый, едва уловимый запах горящей смолы. Факелы.

— Близко, — констатировал я, чувствуя, как холодок пробегает по позвоночнику. — Кузьма! Готовность номер один. Руку на сифон. Как гаркну — открывай на полную. Плевать на котлы.

— Готов, — донеслось глухое из трюма.

Вдруг туман перед нами дрогнул.

Сначала появилось неясное, размытое пятно света. Желтое, мутное, как больной глаз. Оно висело в воздухе метрах в трех над водой.

Факел на мачте.

А потом проступили очертания.

Они стояли треугольником, перекрывая фарватер.

Два тяжелых грузовых струга, переоборудованных в плавучие крепости, были пришвартованы у самых берегов, упираясь бортами в грунт. Их палубы были закрыты дощатыми щитами, из-за которых торчали головы лучников. А между ними, ровно посередине реки, стоял третий корабль.

Флагман. Более высокий, с боевой башней на корме.

И между ними, провисая черной змеей над черной водой, тянулась Цепь.

Я видел её звенья — толстые, кованые, каждое с кулак размером. Это была не просто цепь, это было произведение кузнечного искусства, созданное, чтобы останавливать торговые караваны. Она уходила в воду, но её вес держали специальные поплавки — пустые бочки.

Мы вышли из тумана метрах в ста пятидесяти от них.

— Тревога!!! — истошный вопль дозорного на центральном струге разорвал тишину. — Ладья по курсу! Без паруса!

В то же мгновение на палубах врага началось движение. Замелькали тени, зазвучали команды, зазвенело оружие. Они нас увидели.

Скрываться больше не было смысла. Пришло время грубой силы.

— ПОЛНЫЙ ВПЕРЕД! — заорал я в трубу, срывая голос. — СИФОН! ДАВАЙ ОГОНЬ, КУЗЬМА! ЖГИ ВСЁ!

Внизу, в чреве баржи, разверзся ад.

Кузьма рванул рычаг сифона на себя до упора. Струя отработанного пара с диким воем устремилась в дымоход. Тяга подпрыгнула мгновенно. Пламя в топке, получив кислородный удар, взревело, меняя цвет с красного на ослепительно-белый.

Давление скакнуло, срывая предохранительный клин. Клапан заверещал, выпуская излишки пара.

Баржа вздрогнула, как будто её пнули под зад гигантским сапогом.

ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ!

Ритм машины стал бешеным. Колеса, до этого работавшие вполсилы, вгрызлись в воду, поднимая за кормой вал пены высотой в человеческий рост. Из трубы, пробивая туман, вырвался столб черного дыма пополам с искрами.

— Анфим! — орал я, перекрывая рев машины и свист пара. — Курс на центрального! Бей в стык борта и кормы! Там самое слабое место!

— Вижу! — орал рулевой, наваливаясь на румпель всем телом.

Расстояние сокращалось пугающе быстро. Сто метров. Восемьдесят.

Я видел, как на палубе вражеского струга началась паника. Они не понимали, что происходит. На них неслась гора черного дерева, окутанная облаками пара и дыма, извергающая огонь, гремящая железом. Это было зрелище не для слабонервных. Это был техногенный кошмар, ворвавшийся в их уютное средневековье.

— Стреляют! — крикнул Никифор и скатился с крыши рубки на палубу, закрывая голову руками.

Дзинь! Дзинь! Тук!

Стрелы застучали по обшивке. Одна, с горящей паклей на конце, ударилась о железную оковку рубки и отскочила, шипя, в воду. Вторая вонзилась в мачту в сантиметре от моей головы.

— Всем укрыться! — скомандовал я, пригибаясь за бруствер из мешков с песком. — Щиты!

Мои люди на палубе подняли щиты, обитые мокрым войлоком. Стрелы стучали по ним дождем.

Но они не могли остановить пятнадцать тонн инерции.

Пятьдесят метров.

Я видел лицо командира наемников. Рыжий, бородатый варяг в блестящем панцире. Он стоял на кормовой башне и орал что-то своим людям, указывая на якорный канат. Он понял! Он понял, что надо делать!

— Рубят якорь! — крикнул я. — Хотят уйти с курса!

Если они успеют обрубить канат, течение снесет их, и мы промахнемся. Ударим в пустоту, а цепь останется целой, просто провиснет, а потом поймает нас за корму и развернет.

— Поздно, — прошептал я, глядя на воду, бурлящую под нашим форштевнем. — Поздно, рыжий. Физика против тебя.

Даже если они перерубят канат прямо сейчас, струг не успеет набрать скорость. Он слишком тяжелый.

— ГУДОК! — скомандовал я. — ГЛУШИ ИХ!

Кузьма дернул цепочку.

ТУУУУУУУУУУУУУ!

Рев парового гудка накрыл реку. Это был звук судного дня. Лучник на вражеской палубе от неожиданности выронил лук. Рыжий командир схватился за уши.

А потом мы ударили.

Это было не похоже на кино. Не было взрыва, разлетающихся во все стороны людей.

Был ХРУСТ.

Глухой, тошнотворный, вибрирующий хруст ломаемых костей корабля.

Наш окованный нос вошел в борт варяжского струга чуть позади миделя (середины). Ударил под острым углом, как колун.

Я почувствовал удар ногами. Меня швырнуло вперед, на штурвал, выбив воздух из легких. Баржа содрогнулась всем корпусом, заскрипела всеми своими шпангоутами, но выдержала. Силовой треугольник сработал.

Вражеский борт лопнул. Доски обшивки толщиной в три пальца разлетелись в щепки. Мы вспороли их судно, как консервную банку.

Инерция тащила нас вперед. Мы вдвигались внутрь вражеского корабля, ломая переборки, скамьи гребцов, настил палубы.

Струг накренился. Его мачта, потеряв опору, рухнула с треском, переломившись о наш борт, опутав нас такелажем.