В дверь тихо поскреблись.

Три коротких, один длинный. Условный сигнал.

Ввалился Егорка. Мокрый, грязный, но с горящими глазами.

— Взяли? — спросил я, не вставая.

— Взяли, — выдохнул он. — Мирон, ты гений!

Он вытащил из-за пазухи небольшую плетеную клетку. В ней, нахохлившись, сидел сизый голубь.

— И вот это, — Егорка положил на стол смятый клочок бересты.

Я развернул его.

На бересте, нацарапанное углем (видимо, в спешке), было написано:

«Инженер жив. Сундук у них. Нашли карты рудников. Завтра на рассвете шлют обоз в Столицу. Охрана сильная. Перехватывайте на тракте у Синего камня. Срочно».

Ни подписи.

Я перечитал записку дважды.

— Где он? — спросил я тихо.

— Серапион его в сарай поволок. Связанного. Кляп в рот сунул, чтоб не орал. Прошка этот, как нас увидел, чуть в штаны не наложил. Верещал как заяц.

— Ведите его сюда.

— Сюда? — удивился Егорка. — Может, там допросим? Серапион уже клещи греет…

— Отставить клещи. Ведите сюда. И потише. Никто не должен знать, что мы его взяли. Для лагеря Прошка «ушел на рыбалку».

— Понял.

Через десять минут в землянку втолкнули пленника.

Прошка выглядел жалко. Руки скручены за спиной, лицо в грязи, под глазом наливается синяк (видимо, при задержании сопротивлялся или Серапион не сдержался). Он трясся крупной дрожью.

Серапион вошел следом, мрачный как палач. В руках он вертел короткую нагайку.

— На колени! — рыкнул десятник, пинком опуская шпиона на земляной пол.

Я сидел на лавке, укрытый шкурой. На столе горела одна лучина, выхватывая из темноты мое лицо и железный сундук.

Я смотрел на Прошку долго. Молча. Это старый прием — пауза ломает волю лучше ударов.

Парень начал всхлипывать.

— Не убивайте… Христа ради… Не губите…

— Заткнись, — сказал я спокойно.

Он замолк, давясь слезами.

— Развяжите ему рот. Ноги оставьте, руки тоже.

Серапион срезал ножом кляп.

— Пить… — просипел шпион.

Я кивнул Егорке. Тот поднес пленнику кружку. Прошка пил жадно, стуча зубами о край.

— Ну что, Прохор, — начал я, когда он напился. — Поговорим о логистике?

— Я ничего… Я только рыбу…

— Не ври, — я положил руку на перехваченную записку. — Ты писал?

Он увидел бересту и сжался в комок. Отпираться было бессмысленно.

— Не убивайте… — заскулил он снова. — Они меня заставили… У меня семья в Затоне… Мать, сестренка малая… Авинов сказал — если не буду доносить, он их псам скормит…

Старая песня. Шантаж. Классика вербовки.

— Сколько он тебе платит? — спросил я деловито.

— Три гривны в месяц… И обещали долг простить… Отцовский долг…

— Дешево же ты продал своих, Прошка. Три гривны. Цена жизни двенадцати человек на барже.

Я встал. Медленно, морщась от боли в спине. Подошел к нему.

Он вжался в пол, ожидая удара.

Но я не ударил.

Я присел перед ним на корточки, глядя прямо в глаза.

— Слушай меня внимательно, Прохор. Сейчас решается твоя судьба. Вариантов у тебя два.

Я поднял два пальца.

— Вариант первый. Серапион выводит тебя сейчас за частокол. И вешает на первой осине. Как предателя и убийцу. Твоей семье мы сообщим, что ты погиб как герой, чтобы мать не позорить. Но ты сдохнешь.

Прошка зарыдал в голос.

— Вариант второй, — продолжил я, повысив голос, перекрывая его всхлипы. — Ты меняешь работодателя.

Он замер, глядя на меня сквозь слезы непонимающим взглядом.

— Что?..

— Ты переходишь на работу ко мне. С этой минуты ты — мой агент.

— Но Авинов… Он убьет семью…

— Авинов не узнает. Для него ты останешься верным псом. Ты будешь писать ему то, что я продиктую. И делать то, что я скажу.

Я взял со стола нож. Прошка дернулся.

Я разрезал веревки на его руках.

— Встань.

Он встал, растирая запястья, не веря своему счастью.

— Ты понимаешь, что я тебе предлагаю? Я даю тебе жизнь. В обмен на полную, абсолютную лояльность. Один неверный шаг, одна попытка предупредить его, один косой взгляд — и Серапион сделает с тобой то, что хотел сделать пять минут назад. Только медленно.

— Я понял… Я всё понял, барин… Инженер… Я всё сделаю… Только не убивайте…

— Семью твою я вытащу, — сказал я. — Когда покончим с Авиновым. Слово даю. А теперь — к делу.

Я подошел к столу, взял чистый лист бумаги и перо.

— Садись, Прошка. Писать будешь.

Он сел, взяв перо трясущимися руками. Чернила капнули на стол.

— Пиши своим почерком. Как обычно пишешь. Чтобы он не заподозрил.

— Что писать?

Я глубоко вздохнул. Начиналась самая тонкая часть игры.

— Пиши: «Срочно. Предыдущее сообщение ошибка. Инженер жив, но плох. Баржа уничтожена полностью. Сундук уцелел, но в лагере его нет».

Прошка скрипел пером, выводя буквы.

— Записал? Дальше: «Инженер спрятал сундук в лесу, в тайнике. Боится, что свои же мужики разграбят и пропьют. Он хочет продать его вам. Лично. Просит встречи».

Шпион поднял на меня глаза.

— Он не поверит… Он знает, что вы враги…

— Пиши! — рявкнул Серапион.

— Пиши, — подтвердил я мягко. — «Он ранен, напуган. Понял, что проиграл. Хочет жизнь и деньги на отъезд. Готов отдать архив и голову смутьяна-десятника в обмен на пропуск за границу и кошель золота».

Это была ложь, в которую Авинов захочет поверить. Психология победителя. Он считает меня выскочкой, который сломался под ударом. Слабый ищет спасения. Предательство — понятный ему язык.

— «Встреча завтра в полдень. В Волчьем распадке. Приезжайте с малой охраной, чтобы не спугнуть лагерных. Инженер придет один (с проводником). Если увидит армию — сожжет бумаги».

— Всё, — сказал я. — Сворачивай.

Прошка свернул записку дрожащими пальцами.

— Теперь слушай, Крот. Сейчас ты пойдешь с Егоркой и Серапионом в лес. К своему тайнику. Привяжешь это к лапке самого быстрого голубя. И выпустишь.

Я наклонился к нему, глядя в душу.

— Если ты попытаешься подать какой-то тайный знак… Если завяжешь узел не так… Если сделаешь хоть что-то подозрительное… Егорка будет стоять за твоей спиной с арбалетом. Он не промахнется.

— Я сделаю… Я всё сделаю…

— И еще. Когда вернешься — будешь сидеть в сарае под замком. До конца операции. Если мы победим — ты свободен и при деньгах. Если мы проиграем — ты умрешь первым. Справедливо?

— Справедливо…

— Увести.

Серапион и Егорка вывели шпиона.

Я остался один.

Откинулся на спинку лавки, закрыл глаза.

Руки дрожали. Не от страха. От перенапряжения.

Я только что сделал ставку «ва-банк». Я поставил на кон жизнь всего поселения, основываясь на психопортрете человека, которого видел один раз в жизни.

Если Авинов не поверит… Если он решит перестраховаться и пришлет сотню бойцов… Нас раздавят.

Но он поверит.

Он жаден. Он высокомерен. И он боится этого сундука больше смерти.

Логистика страха — самая надежная логистика в мире.

Через час вернулся Серапион.

— Улетел голубь, — сказал он, стряхивая капли дождя с плаща. — Прошка сделал всё чисто. Я следил.

— Хорошо.

— Мирон… Ты правда веришь, что он придет?

— Придет.

— А если он возьмет с собой полк?

— Не возьмет. В сундуке доказательства его измены. Он не может рисковать, чтобы хоть один лишний глаз увидел эти бумаги. Даже его офицеры не должны знать. Он возьмет только личных псов. Самых верных. Человек десять-пятнадцать.

— Нас тоже немного, — заметил Серапион. — Раненых половина.

— Нам не нужны люди. Нам нужна физика.

Я взял лист бумаги и начал чертить схему.

— Волчий распадок. Это узкое горло с крутыми склонами. Мы не будем с ними драться на мечах, Серапион. Мы их взорвем.

— У нас пороха — три бочонка.

— Этого хватит, чтобы обрушить склон. Или сделать направленный фугас.

Я посмотрел на десятника.

— Зови Игната. Мы будем делать бомбу. Первую в истории этого края.