Очередная угроза наползла с той стороны, откуда я ждал ее меньше всего. Граф Карл Васильевич Нессельроде, министр иностранных дел, внезапно проявил пристальный интерес к деятельности генерал-инспектора. Этот человек мыслил категориями европейского баланса. Австриец по духу и рождению, он служил сложной системе противовесов, а не лично России, где империя выступала лишь одной из гирь на весах. Учтивый до тошнотворной приторности, граф представлял собой змею, способную ужалить в самый уязвимый момент.

Его разветвленная агентурная сеть во дворце начала активно собирать информацию. Нессельроде докладывали обо всем нестандартном. О невероятной дальности стрельбы новых пушек в Гвардейской бригаде. О странных деревянных столбах с проводами, тянущихся от столицы. И, разумеется, о «странном немце фон Штале», который неизменно торчит за спиной Великого Князя и постоянно что-то шепчет ему на ухо. Обычный военный инженер не должен был иметь столь свободного доступа к члену императорской фамилии.

Сигнал об опасности пришел из кухни. Аграфена Петровна, чьи осведомители заткнули бы за пояс любую формальную спецслужбу, заглянула ко мне под предлогом угощения. Раскладывая на салфетке румяные пирожки с капустой, старушка склонилась поближе, распространяя уютный запах сдобного теста и лаванды.

— Немец длинноносый, Нессель-то, вчера камердинера Великого Князя к себе приглашал да расспрашивал ласково, — зашептала она, зорко стреляя глазами по углам комнаты. — Выпытывал, стервец, что читает Николенька по вечерам, о чем с тобой, немцем своим, долгие часы толкует. Очень уж его книги ваши беспокоят.

От пирожков пришлось отказаться, аппетит исчез мгновенно. Нессельроде искал доказательства политических амбиций Николая. Любые труды по экономике, государственному устройству или международному праву в спальне младшего князя стали бы для министра сигналом к действию. Требовалось незамедлительно организовать качественный спектакль для австрийского зрителя.

Через надежного человека я передал инструкцию самому камердинеру. В течение следующих двух недель на прикроватном столике и рабочем бюро Николая «случайно» забывались исключительно нужные фолианты. Это были огромные, невероятно скучные тома по классической фортификации, альбомы сводов военных крепостей и трактаты по баллистике эпохи Вобана. Ни единого слова о политике, телеграфах или конвертерной стали. Идеальная, стерильная картинка увлечённого солдатика.

Нессельроде получил свою порцию дезинформации. Анализируя отчеты шпионов, канцлер был вынужден успокоиться. Интерес младшего брата царя к земляным редутам и кирпичной кладке не угрожал европейскому балансу. Это считалось вполне типичным, даже похвальным увлечением для юного военного. Опасность миновала, уступив место временному затишью.

Но я сидел в своей каморке, отбивая пальцами ритм по столешнице, и понимал всю хрупкость этой иллюзии. Карл Васильевич обладал слишком острым и изощренным умом, чтобы долго довольствоваться изучением корешков чужих книг. Рано или поздно он сложит детали пазла воедино, и тогда нам придется иметь дело с человеком, который умеет уничтожать конкурентов исключительно дипломатическими нотами. Фасад спокойствия пока держался, но под его штукатуркой уже назревали глубокие трещины.

Атмосфера в Петербурге менялась исподволь, но неотвратимо. Это ощущалось не в громких манифестах или открытых демаршах, а в тягучих, почти неуловимых паузах. Стоило мне зайти в ресторацию Дальмаса на Невском проспекте, чтобы выпить кофе с коньяком, как привычный гул голосов за соседними столиками моментально стихал. Господа офицеры, щеголяющие эполетами и золотым шитьем, резко обрывали горячие споры, стоило появиться на пороге незнакомому или недостаточно «проверенному» лицу.

Воздух в столице приобрел ту самую неприятную, покалывающую кожу плотность, которую я прекрасно помнил по сырому подвалу на Охте, где много лет назад ломал шейные позвонки заговорщику. Разговоры велись полушепотом, взгляды сделались цепкими и оценивающими. Каждое офицерское собрание теперь напоминало закипающий котел с наглухо заваренным спускным клапаном. Пар искал выхода, и напряжение искрило прямо над натертыми мастикой полами дворцовых зал.

Мои подозрения обрели вполне конкретную физическую форму на следующий день, когда Великий Князь вернулся из инспекционной поездки по гвардейским казармам. Николай вошел в малый кабинет, резко сбросил шинель на руки подскочившему денщику и рухнул в кресло, даже не расстегнув ворот мундира. От него несло конским потом и мокрым сукном, а сам он излучал нескрываемое раздражение.

— Они издеваются надо мной, Макс, — произнес он, глядя куда-то в пространство поверх моего плеча.

Я отложил чертеж нового поворотного механизма и выжидательно приподнял бровь.

— Кто именно, Ваше Высочество?

— Гвардия, — Николай потер переносицу длинными, изящными пальцами. — Слишком вежливы. Слишком безупречны. Ни одной пуговицы вкривь, ни одной заминки на плацу. Рапортуют так, что в ушах звенит от усердия, а в глазах… пустота и насмешка. Я сегодня два часа гонял преображенцев до седьмого пота. Ни ропота, ни ошибки. Идеальные куклы.

Он наклонился вперед, опершись локтями о колени. Его лицо осунулось.

— Знаешь, чему меня научил Ламздорф, да горят его кости в аду? Когда солдат становится образцовым без всякой видимой причины — жди неминуемой беды. Они что-то прячут за этой показной выправкой. И мне очень не нравится этот спектакль.

Доказательства этого гнетущего предчувствия не заставили себя долго ждать. Вечером того же дня в кабинет без доклада скользнул адъютант графа Аракчеева. Он молча положил на стол пухлую папку из плотной серой бумаги, перевязанную тесьмой, сухо поклонился и исчез, словно привидение.

Николай разрезал тесьму перочинным ножом. Внутри лежали стопки мелко исписанных листов — перлюстрированная переписка. Копии, разумеется. Подлинники заботливо подшивались в недрах тайной канцелярии. Князь пробежал глазами первые несколько страниц, помрачнел и молча придвинул всю стопку ко мне.

Я начал читать. Буквы прыгали перед глазами, складываясь в рубленые, злые фразы. Они обсуждали устройство республики, необходимость ликвидации монархии, варианты физического устранения августейшей фамилии. Но страшным был не сам текст. Страшными были подписи. Пестель. Муравьев. Рылеев. Трубецкой.

Холодный, липкий пот проступил у меня между лопаток. Кожа на шее покрылась мурашками. Я сидел в кресле девятнадцатого века, держал в руках шершавую бумагу, пахнущую сургучом, и испытывал жуткое, тошнотворное чувство предопределенности. Я знал каждого из них, помнил абзацы из школьных учебников и биографические справки из Википедии. Я знал, на каком кронверке их повесят, кто сорвется с петли, кого закуют в кандалы и отправят гнить в нерчинские рудники. Время неумолимо сжималось в одну точку, готовясь плюнуть кровью на снег Сенатской площади.

Внутри меня разгорался мучительный, разрывающий на части конфликт. Читая их пылкие строки, я ловил себя на том, что полностью и безоговорочно согласен с их целями. Они хотели того же, что было для меня естественным с рождения: отмены рабства, конституции, независимого суда присяжных, равенства перед законом. Это были мои люди, люди из будущего, случайно застрявшие в густом киселе самодержавия.

Но историческая память действовала как безжалостный отрезвитель. Я знал, что их восстание обречено на провал в любой реальности. Их романтический порыв обернется картечью в упор. Моя личная, эгоистичная задача заключалась в другом. Я должен протащить Николая через этот надвигающийся кризис, минимизировав потери и не позволив ему окончательно превратиться в параноидального монстра.

Князь наблюдал за мной неестественно внимательно. Он уловил перемену в моем лице, заметил, как дрогнул край листа в моих руках.

— Ты знаешь этих людей, — это был не вопрос. Николай произнес это ровно, без интонаций, и от его слов повеяло арктическим холодом. — Ты бывал в их кругах?