Впереди — черная «Волга» ГАЗ-21. Без дипломатических флажков, но с номерами, которые заставляли дорожных патрульных отдавать честь. Она шла тяжело, уверенно, как ледокол во льдах. Хром решетки радиатора скалился, олень на капоте пронзал туман рогами.

За ней, держа дистанцию, плыли два «Кадиллака» охраны и микроавтобус с прессой.

Похоже на похороны. Или на вторжение.

За рулем «Волги» сидел Леманский.

Водителя он оставил в отеле. Ему нужно было чувствовать машину.

Руль без гидроусилителя требовал силы. Педали тугие. Коробка передач переключалась с характерным металлическим лязгом, похожим на затвор винтовки.

Это успокаивало.

Американские машины были слишком мягкими. Они изолировали водителя от дороги. «Волга» заставляла работать. Она напоминала, что движение — это труд, а не привилегия.

Рядом, на пассажирском сиденье, сжался в комок Роберт Стерлинг.

Пиарщик обложился газетами, как бруствером. Его руки, испачканные типографской краской, дрожали.

— Ты видел это, Володя? — Стерлинг ткнул пальцем в передовицу «Вашингтон Пост». — «Красный гипнотизер едет в Сенат». Они называют тебя «Распутиным с Пятой авеню». Пишут, что ты используешь древнюю сибирскую магию, чтобы заставить американцев покупать русские товары.

— Хороший заголовок, — Леманский не отрывал взгляда от дороги. Стрелка спидометра дрожала на отметке восемьдесят миль. — Магия продается лучше, чем инженерия.

— Они не шутят! — взвизгнул Стерлинг. — Здесь статья эксперта из ФБР. Он утверждает, что частота мерцания твоих телевизоров вызывает у людей депрессию и ненависть к капитализму. Они готовят почву, чтобы упечь тебя в психушку, а не в тюрьму.

— Если они кричат, значит, мы наступили на нерв.

Архитектор включил дворники. Резинки скрипнули по стеклу, стирая капли.

— Хуже, если бы они молчали, Роберт. Молчание — это звук, с которым закручивают гайки.

В багажнике, в специальном кофре, обитом поролоном, лежал доработанный телевизор «Рубин». Главная улика. И главное оружие. Если их остановят копы и откроют багажник, объяснять будет сложно. Нагромождение ламп и проводов выглядело как бомба.

Впрочем, это и была бомба. Ментальная.

Машина пролетела мимо огромного рекламного щита.

Улыбающаяся блондинка предлагала сигареты «Lucky Strike». «It’s toasted».

Леманский прищурился.

Что-то было не так.

Щит остался позади, но ощущение удара осталось.

Легкий укол в висок. Ритмичный сбой в сердцебиении.

Через милю — еще один щит. «Coca-Cola». Санта-Клаус пьет газировку.

Опять удар.

Тук.

Леманский сбросил газ.

— Роберт. Посмотри на тот щит. Впереди.

— Ну? Крем для бритья. И что?

— Смотри на лицо. Не моргай.

Машина поравнялась с рекламой. Огромное, гладко выбритое лицо мужчины сияло счастьем.

Леманский увидел.

Это длилось долю секунды. Сбой в подсветке? Нет.

Ритм.

Лампы, освещающие щит, пульсировали. Незаметно для глаза, но ощутимо для мозга. Частота, совпадающая с альфа-ритмом засыпающего человека.

А в уголке рта модели, в складке улыбки, на мгновение проступил череп.

Или показалось?

— Ты видел? — спросил Леманский.

— Что? — Стерлинг протер очки. — Лампа мигнула?

— Не лампа. Смысл.

Леманский вдавил педаль газа. «Волга» рыкнула мотором, набирая скорость.

Викари не ждал.

Война шла не в кабинетах. Она шла здесь, на обочинах. Они уже внедрили технологию в уличную рекламу. Стробоскопический эффект. Подсознательная привязка товара к смерти или сексу.

Вся трасса до Вашингтона была аллеей ментальных мин.

Водители, едущие по этой дороге, впитывали команды вместе с пейзажем. «Спи… Покупай… Не думай…»

— Они торопятся, — прошептал Архитектор. — Они знают, что мы знаем. Поэтому они запустили систему на полную мощность.

— Кто?

— Санитары леса.

Леманский крепче сжал руль. Кожаный обод скрипнул.

Впервые за долгое время ему стало по-настоящему страшно. Не за себя.

Он представил, как по этой дороге едут обычные люди. Семьи. Дети на задних сиденьях. Они смотрят в окно, и их мозг, чистый и незащищенный, насилуют вспышками света.

Это было преступление против биологии.

— Роберт, — голос Леманского стал жестким, как металл кузова. — Достань из бардачка очки. Черные.

— Зачем? Туман же.

— Надень. И не снимай до самого Капитолия. Не смотри на обочины. Смотри в пол.

Мы едем через зараженную зону.

Стерлинг, видя побелевшее лицо шефа, не стал спорить. Нацепил темные очки, стал похож на слепого музыканта.

— Мы везем чуму, Володя? Или лекарство?

— Мы везем зеркало. И мы заставим их в него посмотреть.

Впереди, из тумана, проступили очертания Вашингтона.

Белый купол Капитолия парил над городом, как череп гигантского животного, отбеленный временем.

Яма со львами.

Арена.

Место, где решается, кто будет владеть правом на реальность: те, кто строит дворцы, или те, кто строит клетки.

«Волга» сбавила ход, вливаясь в поток столичных машин.

Черный инородный объект в вене американской демократии.

Леманский поправил зеркало заднего вида.

В нем отражались его глаза. Усталые. Злые. Живые.

— Ну здравствуй, Рим, — прошептал он. — Варвары прибыли. И они привезли тебе очки.

Зал слушаний Сената в старом крыле Капитолия напоминал чрево кита.

Огромный, обшитый темным дубом, пропитанный запахом старых законов, полироли и мужского пота. Под высоким потолком гудели вентиляторы, не справляясь с жарой. Воздух был густым, как сироп.

Вспышки.

Сотни магниевых вспышек.

Когда двери открылись, Леманского встретила стена света. Репортеры висели на балконах, стояли в проходах. Вся пресса Америки собралась посмотреть, как будут свежевать «Красного Архитектора».

Леманский шел сквозь толпу.

Он не опускал глаз. Не прикрывал лицо рукой.

Серый костюм сидел идеально. Галстук завязан узким узлом. В руке — простая кожаная папка.

За ним, словно секунданты, шли Дуглас (в черных очках, с челюстью, готовой крушить кирпичи) и Уэллс (огромный, вальяжный, похожий на скучающего императора).

Впереди, на возвышении, сидел Синедрион.

Комитет.

Пять сенаторов. В центре — Томас Додд.

Человек-бульдог. Седые волосы зачесаны назад, лицо красное, налитое кровью и праведным гневом. Перед ним — гора папок и микрофон, похожий на гранату.

Внизу, перед судейским столом, стоял одинокий стул для свидетеля. Тот самый «электрический стул» репутации.

Леманский подошел к нему.

Но не сел.

Он отодвинул стул в сторону. Резко. Ножки скрипнули по паркету. Звук прорезал гул толпы.

Поставил папку на стол для защиты. Налил воды в стакан.

И остался стоять.

Додд ударил молотком.

— Порядок! К порядку!

Гул стих. Осталось только жужжание кинокамер новостников.

— Мистер Владимир Леманский, — голос сенатора гремел, усиленный динамиками. — Вы вызваны сюда для дачи показаний о деятельности компании «КБ Будущее». Вы обвиняетесь в использовании скрытых технологий воздействия на психику американских граждан, пропаганде коммунизма через медиа и подрыве национальной безопасности.

Вы признаете себя агентом влияния Кремля?

Пауза.

Уэллс учил держать паузу. Леманский держал ее. Он смотрел на Додда. Потом перевел взгляд в угол зала.

Там, в тени колонны, сидел человек в очках. Джеймс Викари.

Он был бледен, но спокоен. На коленях — блокнот. Он пришел насладиться казнью.

Леманский вернул взгляд к сенатору.

— Я признаю себя агентом здравого смысла, сенатор. Если в Америке это считается преступлением, то я виновен.

Зал ахнул. Додд покраснел еще сильнее.

— Не играйте со мной словами! У нас есть свидетельства! Эксперты ФБР подтвердили: ваши телевизоры имеют нестандартную частоту развертки. Ваши рекламные ролики вызывают у людей тревогу и отвращение к традиционным американским ценностям!