— А вы считаете, что в раю ходят голыми? — парировал Леманский.
Элеонора рассмеялась. Смех был похож на кашель курильщика, но искренний.
— Неплохо. Для большевика — очень неплохо. Вы опасны, милый мой. Стерлинг думает, что вы продаете стиральные машины. А я вижу, что вы продаете стиль жизни. А стиль — это единственное, что имеет значение в этом городе.
Она взяла его под руку.
— Идемте. Я угощу вас выпивкой. Стерлинг — идиот, он будет кормить вас канапе и знакомить с банкирами. А я покажу вам тех, кто на самом деле создает этот город. Художников.
Леманский позволил ей увести себя к дальнему столику.
Это был контакт. Точка входа в культурную элиту. Банкиры дадут деньги, но такие, как Элеонора Вэнс, дадут легитимность. Если «Vogue» напишет, что быть советским — это модно, завтра вся Америка наденет косоворотки. Правда, перешитые под смокинги.
Они пили сухой мартини.
— Скажите мне правду, Владимир, — Элеонора смотрела на него поверх бокала. — Зачем вы здесь? Только не говорите про мир во всем мире. Я слишком старая для сказок.
— Я здесь, чтобы спасти вас от скуки.
Архитектор крутил ножку бокала.
— Вы построили общество потребления, Элеонора. Вы потребили всё. Еду, машины, эмоции, секс. Вам скучно. Вы задыхаетесь в собственном комфорте. Я привез вам новый наркотик. Смысл. Идею о том, что человек может быть чем-то большим, чем просто желудок на ножках.
— Смысл… — она задумчиво прикурила новую сигарету. — Это дорогой товар. Подороже бриллиантов. Но если вы сможете его продать… этот город будет вашим.
* * *
Следующее утро началось не с кофе, а с пыли.
Пятая авеню. Особняк Вандербильтов.
Огромные арочные окна были заклеены газетами. Внутри визжали пилы и гулко ухали кувалды.
Леманский стоял посреди зала, в котором раньше давали балы для нью-йоркской аристократии. Пол был усыпан обломками лепнины и паркета.
Американский прораб, здоровенный ирландец по имени Майк, вытирал руки ветошью.
— Мистер, вы уверены? Ломать этот камин? Ему сто лет! Это мрамор!
— Ломать, — голос Архитектора не допускал возражений. — Убрать всё. Лепнину, колонны, перегородки. Мне нужен воздух. Мне нужен объем.
Он развернул на импровизированном столе (ящике из-под инструментов) чертежи.
Проект был радикальным. Конструктивизм, ворвавшийся в классику.
Вместо темных залов — открытое пространство, залитое белым светом. Стены — экраны. Посреди зала — подиум, на котором, как арт-объект, будет стоять одна-единственная «Вятка-Люкс». А вокруг — галерея образов. Манекены в одежде, полки с книгами, зоны, где можно просто сидеть и смотреть советское кино.
— Это не магазин, — объяснял Леманский подошедшему Стерлингу. — Это Храм. Человек должен входить сюда и чувствовать себя причастным к великому. Стены покрасить в матовый белый. Пол — черный наливной. Никакого золота. Никаких завитушек.
— Ты хочешь сделать здесь операционную? — усомнился Стерлинг.
— Я хочу сделать здесь космос.
В проеме двери появился Степан (нет, Степан остался в Москве). Это был новый начальник охраны, прикомандированный посольством. Молодой парень из ГРУ, которого звали Виктор, но для американцев он был просто «Вик».
— Владимир Игоревич, там снаружи… люди.
— Какие люди?
— Обычные. Стоят, смотрят. Кто-то пустил слух, что русские строят здесь свою базу. Там уже толпа человек пятьдесят. И полиция подтягивается.
Архитектор вышел на улицу.
Действительно. У строительных лесов стояли нью-йоркцы. Клерки, домохозяйки, зеваки. Они смотрели на закрытые окна с жадным любопытством.
Им было интересно.
Империя Зла приехала к ним в гости и делает ремонт в доме Вандербильтов. Это было лучше любого шоу на Бродвее.
Леманский подошел к краю тротуара.
В толпе кто-то крикнул:
— Эй, русский! А водку наливать будут?
Архитектор улыбнулся. Впервые за день.
— Будут, — громко ответил он на безупречном английском. — И не только водку. Мы угостим вас звездами.
Он повернулся к Стерлингу.
— Роберт, закажи баннер. Огромный. Во весь фасад. Красный фон. И белые буквы.
— Что написать? «Слава КПСС»?
— Нет. Напиши: «БУДУЩЕЕ ОТКРЫВАЕТСЯ ЗДЕСЬ. ЖДАТЬ ОСТАЛОСЬ НЕДОЛГО».
* * *
Вечер опустился на город, как тяжелое бархатное покрывало.
Леманский сидел в своем номере в «Уолдорфе». Свет был выключен. Только огни Манхэттена за окном.
Он налил себе виски. Бурбон. Сладкий, приторный. Не водка.
День прошел в безумном темпе. Встречи, сметы, чертежи, лица, улыбки. Он играл роль светского льва, визионера, загадочного гостя.
Но сейчас маска сползла.
Он снова был Функцией. Одиноким оператором системы, заброшенным в чужую сеть.
Он смотрел на Крайслер-билдинг. Красивый. Хищный. Памятник человеческому эго.
Они построили этот город на жадности и амбициях.
Он пришел, чтобы дать им другую цель.
Зазвонил телефон. Резко, требовательно.
Леманский снял трубку.
— Алло?
Треск помех. Далекий, пробивающийся сквозь океан голос.
— Володя?
Сердце пропустило удар.
— Алина?
— Слава богу. Связь ужасная. Как ты? Как долетел?
— Нормально. — Голос стал мягче. — Я в Нью-Йорке. Вид красивый, но город грязный. Работы много.
— Ты в газетах, — в ее голосе звучала тревога и гордость. — Нам прислали телетайпы. «Таймс», «Пост». Они пишут о тебе как о кинозвезде. Хрущев доволен, ходит гоголем. Говорит: «Наш человек в Гаване, тьфу, в Нью-Йорке».
— Это часть плана, Алина. Витрина должна сиять.
— Как ты сам? — она задала тот самый вопрос. Не про план. Про него.
— Я… работаю. Здесь интересно. Это вызов. Они сильные противники. Но у них нет стержня. Они мягкие внутри.
— Не стань таким же, Володя. Не дай им себя купить.
— Я не продаюсь. Я — экспортер.
Пауза. Шум океана в трубке.
— Рисунок у меня, — тихо сказала она. — Я повесила его в спальне. Смотрю на него. Там идет дождь. У вас там идет дождь?
Леманский посмотрел в окно. За стеклом начинал сыпать мокрый снег.
— Идет.
— Возвращайся, — прошептал голос из Москвы. — Построй им там их магазин, продай им всё, что они хотят, и возвращайся. Башня без тебя пустая. Я… я не справляюсь с тишиной.
— Я вернусь. Обещаю.
Связь прервалась. Короткие гудки.
Архитектор медленно положил трубку.
Одиночество в президентском люксе ощущалось острее, чем в окопе под Сталинградом. Там были свои. Здесь он был один против миллионов.
Но это была его миссия.
