Вспоминаю все уколы и брошенные мимоходом замечания, обесценивающие меня как хозяйку, женщину и мать. И вижу за ними глубоко несчастную женщину, положившую себя на алтарь жертвенности мужу-изменнику и эгоисту-сыну – мужчинам, привыкшим не считаться с простой, казалось бы, истиной – личное счастье невозможно без счастья близких. Не сумев сохранить идеальность своей семьи, все эти годы Вероника пыталась воплотить свое понимание правильного в нашей. Держась за наш с Володей крепкий брак, как за доказательство собственной правоты и значимости. Ну и, безусловно, личная финансовая стабильность здесь тоже играет немаловажную роль – к матери Орлов щедр, выполняет ее капризы и желания по первому требованию, словно извиняется за грехи отца. Свекровь хочет сохранить не наш брак, а привычный мир. Будущее ее страшит, а наш развод и вовсе ставит под сомнение все выстраданные ценности. Это ее фиаско, как матери, как жены, как героини, страдавшей во имя высшей цели.

- Ваш сын не пропадет без меня, — улыбаюсь максимально равнодушно, хотя жутко не хочу ничего объяснять. Мне надоело быть все понимающей, тихой мышью, но, это, возможно, последний разговор перед разводом.

- Со здоровьем у Володи нет особых проблем. Главное — соблюдать рекомендации врача, правильно питаться и следовать режиму. За домом отлично присмотрят девочки, благо они взрослые и неплохо воспитанны, да и средств более чем хватит, чтобы нанять персонал для удовлетворения всех нужд и потребностей. Даже тех интимных, что на фото.

Не съязвить напоследок просто не могу. Свекровь нервно кривится, передергиваясь, как от озноба. Берет чашку дрожащими руками и делает глоток, морщась, точно хуже моего кофе не пила в жизни. Хотя приготовлен он именно так, как она любит.

— И что ты получишь, разведясь? — наконец выдыхает она. — Квартирку в спальном районе? Жалкую пенсию? Одиночество? Да с твоими болезнями без Володиных связей ты даже школьную медкомиссию не пройдешь. Психически неуравновешенных к детям не допускают!

Вероятно, это главный аргумент – выдуманный Орловым диагноз, чтобы меня стыдить, а перед матерью гарцевать ролью «заботливый муж года».

- Вы видели мою медкарту? Беседовали с лечащим врачом? Давайте прямо сейчас наберем профессора Аристова и спросим, что там у меня с мозгами – шизофрения, паранойя или прилет зеленых человечков? – вытаскиваю телефон и практически сую его под нос свекрови, которая отшатывается, как от огня.

- Ну же, Вероника Мелентьевна, давайте послушаем компетентное мнение профессионалов, а не дилетантские заявления вашего сына, которому вы слепо поверили с первого раза.

- В психологи идут у кого проблемы с головой. Это общеизвестный факт! – бабушка моих дочек упрямо поджимает губы, не желая признавать поражение.

- Не буду отрицать. Меня в профессию тоже привело подсознательное желание разобраться в происходящем. В том, как и почему моя изначально счастливая жизнь с любимым мужчиной обернулась зависимостью на грани рабства и потери собственного «я». Но, не думаю, что вам интересны детали.

Видит Бог, чего мне стоит этот ровный тон и показательное спокойствие движений. Но психолог-педагог в моем сознании шепчет возмущенной Ольге: «Это просто очередной сеанс с истеричной родительницей, уверенной, что ее лучший в мире мальчик просто не мог совершить того, в чем его обвиняют».

- Не будь дурой, Ольга, оставь все как есть. Любовница, это же, по сути, – ерунда. Игрушка на пару дней. Поматросит и бросит. А тебя мой Володя любит, — продолжает давить свекровь, меняя тему на чувства, раз пристыдить психикой не вышло.

Медленно улыбаюсь, предполагая, что со стороны моя мимика больше похожа на агрессивный оскал.

— «Любит?» — голос звучит тихо, но каждая буква отточена, как лезвие. — Тогда почему за двадцать пять лет он ни разу не спросил, чего хочу я?

Свекровь бледнеет. Ее пальцы сжимают чашку так, что, кажется, фарфор вот-вот треснет.

— Ты просто не умеешь быть счастливой! — выпаливает она. — Нормальные женщины мечтают о такой жизни! О доме, о статусе, о...

- О понимании. О близости. О душевной гармонии. О возможности не только давать, но и получать взамен. В этом любовь для меня. А вы, Вероника Мелентьевна, разве не об этом мечтали? — мягко спрашиваю, наблюдая, как ее веки нервно подрагивают. Свекровь замирает, болезненно морщась, будто я ткнула пальцем в открытую рану. Морщинистые, ярко накрашенные губы дрожат, но гордость не позволяет признаться.

— Не смей меня судить! — голос срывается на хрип.

— Я не сужу. Вы могли бы стать мне союзницей. Вместо этого двадцать пять лет учили, как правильно засовывать поглубже себя и свои мечты.

На лестнице раздаются шаги — Лена спускается, осторожно приоткрывая дверь и разглядывая нас.

— Все нормально? — спрашивает дочь.

— Великолепно, — отвечаю я, не отводя взгляда от свекрови. — Мы как раз закончили.

Вероника Мелентьевна ставит чашку на стол и поправляет складки дорогого жакета.

- Аленушка, отвези меня в больницу к твоему папе. Надо удостовериться, что его обслуживают по лучшему разряду. Придется сделать это самой, раз больше некому.

Лена оставляет едкость бабушки без ответа, а я всеми силами держусь, чтобы не выплеснуть вслед старой карге недопитый кофе. Они уходят. Через минуту раздается звук отъезжающей машины, а я собираю посуду и иду мыть ее в раковину. По привычке, но возможно, в последний раз в доме, который уже не считаю своим.

Войны не будет, как и мира. Но я почему-то не чувствую себя проигравшей стороной.

Последние недели учебного года в школе всегда насыщенные. Отчеты, экзамены и близкое лето – наградой за мучения и труды. Коридоры гудят от неудержимой весны, юности и предвкушения скорой свободы, в кабинете директора пахнет корвалолом и темно от задернутых штор. Валентина Павловна хмуро кивает на приветствие и делает знак рукой, приглашая войти и присесть в кресло у стола. Ее состояние понять легко – после недели головомоек из-за поклепа на Михалыча, теперь свалилась новая беда в виде полуобнаженки заместителя по воспитательной работе. Такое крайне сложно списать на монтаж или ошибку журналиста. Оболенской в коридорах не замечено, но это ни о чем не говорит. Может еще не соизволила проснуться, или продолжает «повышать квалификацию».

- Предвосхищая вопросы, сразу отвечу, а то каждый встречный считает долгом проявить нездоровый интерес – Ангелина Юлиановна от работы отстранена и должна находиться в отпуске за свой счет до выяснения обстоятельств дела.

- Мужа моего в свидетели позвать? Чтобы быстрее обстоятельства выяснились? – похоже, новой Ольге нравится ерничать. Глава школы реагирует на мой подкол хмурым, обещающим мучения взглядом, но от комментариев воздерживается.

- А почему «должна находиться»? Где Оболенская на самом деле? – удивляюсь странной формулировке.

- На больничном, — еще более угрюмо сообщает Валентина Павловна. – То ли у нее импланты отслоились, то ли нервы сдали, то ли опять спина не выдержала перегрузок…

- Нда, тяжелая жизнь у востребованной потаску… женщины, — не могу сдержаться, вызывая показательно громкий кашель директрисы.

- Прав Михалыч, — порывисто, точно давясь словами, выдает наконец начальница. – Солдату позволительно быть идиотом, а вот генералу нет. Я во всем виновата.

Валентина Павловна резко отворачивается, скрестив руки на груди. Похоже, меня позвали на незапланированный сеанс скорой психологической помощи. Вот только мое сочувствие проблемам директора школы сложно назвать искренним. Несмотря на жалобы коллег и откровенное недовольство родителей Оболенской, как педагогом, постоянные отпуска, больничные и отсутствие почти без уважительных причин, никаких мер руководство не принимало. Наоборот, при личных встречах активно вылизывало накаченную задницу Гели, чтобы та не вздумала бежать с жалобами к родственнице в ГОРОНО. Потому я не спешу утешать и подбирать округлые слова для смягчения ситуации. Просто скрещиваю руки на груди и отстраненно замечаю: