Он мужчина, у него потребности – думала я раньше, а сейчас, кажется – это насилие. После увиденного в кабинете, после того как его губы целовали другую, спальня представляется мне пыточной, а от одной мысли о близости передергивает и тошнит. Но муж прав – я совершенно не представляю другой жизни. Мира, в котором не будет его, этого дома, всех тех благ, которые не роскошь, но многолетняя привычка. Мы были слишком молоды, когда влюбились и поженились, еще толком не поняв самих себя. Потому теперь у меня нет ответа на вопрос – кто я? В каждом серьезном поступке, в каждом решении и достижении – всегда тень того, чью фамилию я ношу больше двадцати лет.

Не знаю, что делать дальше, куда бежать, кому звонить. Знаю одно – больше так жить нельзя.

Поднимаясь по лестнице, сжимаю лист с чертовым списком, мысленно ведя внутренний спор. На каждый пункт стараюсь придумать свой ответ. Я психолог, специалист по кризисам. Но сейчас Ольга Орлова — просто женщина, которая боится. И все теории разбиваются о простую правду: когда тонешь, бесполезно читать учебник по плаванию.

Замираю на площадке второго этажа. Прямо — наша спальня, где еще сегодня на рассвете он был быстр и резок, как всегда по утрам, удовлетворяя «мужскую потребность». Налево — комната Лены, аккуратная, прибранная, пустующая уже два года, потому что дочь перебралась к своему парню. Направо — убежище Ани, пахнущее мятной карамелью и лавандовыми букетами, со стенами, увешанными набросками и эскизами. Она так хотела поступить в «Муху», но изменила планы из-за отца. Все в этом доме подчинено законам и желаниям одного человека. Все должно быть так, как решил или захотел Владимир Орлов.

Мой бунт смешон: разбитая чашка, кольцо в мусорке и три шага налево – вместо супружеской спальни в комнату младшей дочери, где, свернувшись калачиком на узкой постели, утыкаюсь лицом в старого плюшевого зайца. Мне некуда идти. Володя прав — я во всем виновата сама.

Виновата в безоглядной любви к одному-единственному мужчине, в готовности забыть обо всем ради семьи, в вечной попытке быть лучше, соответствовать ему – сильному, умному, привлекательному, идеальному, откуда не посмотри. В жизни, где есть интересы мужа, будущее дочерей, домашний уют, но… нет меня.

Внезапно вспоминаю наш первый крупный скандал – сразу после известия об обнаруженном у моей матери раке.

- Это не лечится! – сообщил Володя с лицом, на которым не дрогнул ни один мускул. – Вспомни своего отца – сколько денег ушло на операции, лекарства, лучшие клиники, а толку? Полтора года и в ящик.

- Мы должны попытаться, медицина шагнула вперед, — конечно, я тогда цеплялась за соломинку, но никак не ожидала услышать от мужа:

- Смирись. Она умирает, это вопрос времени.

Но я не смирилась, хотя и прорыдала всю ночь, чтобы наутро собрать все подаренные Орловым украшения, заложить в ломбард и оплатить прием у лучшего онколога страны и назначенный им курс лечения. Операция, терапия и препараты помогли – мама жива и уже пять лет вспоминает о раке только во время ежегодных осмотров. А еще с тех пор она боготворит зятя – спасителя. Я не сказала ей про украшения – было стыдно. А через месяц Володя внезапно заметил, что я ношу только старые простенькие серьги и обручальное кольцо. Вот тогда-то и разразился скандал, главным посылом которого было «как можно доверять и жить с человеком, который что-то скрывает и действует за твоей спиной?!»

Он обзывал меня предательницей, обвинял в трусости принятия неизбежного, предсказывал, что все потраченные деньги вылетят в трубу и лучше бы я заказала памятник на кладбище; требовал выбрать, где моя настоящая семья – он и дети или умирающая мать. А я давилась слезами, убеждая его в любви и преданности, и просила прощения, сама не зная за что. На следующий день он выкупил все украшения и швырнул их на стол, когда мы ужинали семьей:

- Смотрите, девочки, как мало значат мои подарки для вашей матери.

А утром я не смогла встать с постели. Просто не нашла сил подняться и пойти чистить зубы. Не хотелось есть, говорить, жить. Так началась депрессия, из которой меня вытащили препараты и доктор Аристов – профессор психиатрии. Именно книги, посоветованные лечащим врачом, стали первым шагом к обучению на психолога. Три месяца спустя я поступила на заочное и закончила его экстерном за полтора года. Кажется, именно тогда, впервые за много лет начав вновь чувствовать себя живой. Воспоминания о долгих сеансах со старым психиатром подсказывает если не решение, то хотя бы ключ к самой себе. Нахожу в телефоне контакт, которым не пользовалась несколько лет и, посомневавшись минуту, пишу сообщение:

«Профессор, доброй ночи. Это Ольга Орлова. Георгий Ильич, кажется, мне опять нужна ваша помощь».

На часах за полночь, и я не жду ответа, но пальцы сжимают трубку так, что костяшки белеют.

Однако мобильный почти сразу пиликает входящим: «Оля, я давно ждал вашего звонка. Готов принять завтра в 12.30»

«Буду», — отвечаю, не раздумывая и закрываю глаза. По щекам катятся слезы. Но впервые за день не от жалости к себе, а от облегчения и реально сделанного шага.

*

Я лежу в темноте, обнимая плюшевого зайца, и думаю: «Что, вообще, происходит со мной?» Володя не ударил. Он просто использовал слова, как нож, которые бьют глубже, чем кулак. Как всегда — он заставляет меня сомневаться в каждом шаге, в каждой эмоции. И самое страшное — это работает.

Вдруг вспоминаю, как муж уговорил Аню отказаться от художественной академии. «Ты же не хочешь быть всю жизнь голодной художницей и сидеть у нас с мамой на шее, правда?» — сказал он тогда улыбаясь.

Аня согласилась, потому что он умеет делать так, будто «нет» — это предательство. Будто его выбор — единственно правильный. А еще – словно мы с ним заодно. Впрочем, я всегда была на стороне мужа. Почти всегда. А в те редкие моменты, когда наши взгляды не совпадали, он убеждал в своей правоте. Заботой и любовью или, теперь правильнее будет сказать – манипуляциями и шантажом?

Медленно поднимаюсь с кровати, подхожу к зеркалу и смотрю на себя. Лицо заплаканное, глаза — как у загнанного зверя, волосы растрепаны. Приглаживаю пряди, понимая, что не помню – какого цвета они были в юности? До того, как я начала краситься в блондинку, как нравится Володе. Русые или каштановые? Судя по отросшим корням, темные, забывшие свою настоящую природу под краской так же, как я забыла саму себя под слоями прожитых лет.

Есть такое упражнение в психологии – выдержать взгляд собственного отражения. Честный, без иллюзий и масок. Смотрю в заплаканные глаза, хоть и очень хочу перестать. Выдерживаю, наверно, чуть меньше минуты, но этого хватает для осознания: я боюсь не бедности. Не одиночества. Я боюсь самой себя. Я не знаю, кто я без него. Но пришло время это выяснить.

На полке замечаю старый фотоальбом – еще из той эпохи, когда люди распечатывали снимки, а не фоткали на мобильный, через месяц забывая и стирая, чтобы освободить память телефона.

Раскрываю осторожно, наугад, точно боюсь повредить хрупкость страниц. Первым попавшимся фото оказывается вручение дипломов – я с лучшей подружкой Светкой, с которой мы все пять лет были не разлей вода, уже румяные от дешевого шампанского машем фотографу новенькими корочками – красными у меня и синими у Светы.

«Зато у меня цвет лица более здоровый», — шутила она. На мне модная в то время короткая юбка-трапеция и блузка, едва прикрывающая живот. Через два года, сразу после рождения Алены, Володя выбросит эту одежду как старую и вульгарную, а я лишь пожму плечами и улыбнусь, хотя очень любила и тот фасон, и мягкий, похожий на замшу материал. Сейчас, конечно, я бы такое и сама не надела – набранные за двадцать лет килограммы и варикоз после двух родов к мини не располагают.

Рассматриваю двух веселых девчонок -выпускниц педагогического, и думаю, как сложилась наша жизнь. Обе вернулись в родной город – работать учителями. Я – географии, Светка – химии. Только моя карьера завершилась через полтора года декретом, из которого я так и не вышла – муж получил повышение на верфи и сказал, что ему нужнее любящая жена, а детям — заботливая мать, а не вечно уставшая училка, посвятившая себя неблагодарным двоечникам. На следующей фотографии – последнее мое первое сентября в школе – в руках охапка гладиолусов и астр, а под сердцем уже наш первенец. Вокруг улыбаются ученики, на заднем плане машет рукой пухленькая рыжеволосая химичка: Светлана Александровна – Светик. В «нашей» школе она проработает еще десять лет, а потом переберется в поселок, где ей предложат должность зауча и однокомнатную квартиру с небольшим огородом в придачу. Сейчас она там директор и, по слухам, приютила с десяток окрестных котов. Наше общение уже давно ограничивается короткими поздравительными сообщениями на дни рождения и Новый год.