*

Сейчас войдет Богдан. Его мать – любовница Володи, а я должна быть профессионалом. Беспристрастным, четким, понимающим. Но как? Как, когда внутри – осколки и сплошная рваная рана на месте сердца?!

Глубоко вдыхаю, на секунду закрываю глаза и вытираю руки. Дверь открывается.

— Ну что, мозгоправ, поговорим? – Богдан плюхается в кресло, закидывает ногу на ногу и ухмыляется.

А у меня перед глазами картина — мой Володька, сжимающих в руках эту ботоксную дуру Ангелину Оболенскую, которая вместо того, чтобы воспитывать сына только и делает, что качает задницу в фитнес-зале и полдня проводит в салонах красоты, делая ноготки, реснички, губки и прочий рабочий набор охотницы за чужими мужьями.

Подросток нагло развалился напротив меня, даром что не плюет на пол. Ухмылка такая же, как у его матери — самодовольная, наглая. Как у всех чувствующих власть и уверенных в собственной безнаказанности.

— Ну что, психолог, будем меня «исправлять»? — бросает он, доставая телефон и не заботясь разрешением, включает на нем то ли игру, то ли видео.

Мои ладони, спрятанные под столешницей, сами собой сжимаются в кулаки. Вот уж точно – от осинки не родятся апельсинки! Весь в нее — те же карие глаза, тот же ядовитый смешок.

— Богдан, — делаю глубокий вдох, — давай просто поговорим. О чем угодно. О чем хочешь ты.

— О чем хочу? — парень фыркает, еще сильнее разваливаясь в кресле. Его взгляд скользит по моему лицу, изучающе, нарочито неторопливо, словно одновременно ищет слабое место и старается смутить.

— Давайте о старых клушах, которые ноют, что все мужики-козлы и кобели? Как думаете, они сами виноваты?

Не дышу. Не мигаю и уж точно не говорю. Любое слово и жест будут трактованы паршивцем, как ответ на провокацию. А в голове набатом только одно: «Сын знает про измену матери! Знает про мой позор!»

- Странная тема для кабинета школьного психолога, не находишь? – сохранить спокойствие стоит мне всех оставшихся нервных клеток.

— Да так, мысли вслух. Мама говорит, если муж ушел к другой — надо было лучше стараться. А то сидят, как мешки с картошкой, а потом удивляются…

— Твоя мама — последняя, кто может учить отношениям, — не сдерживаюсь, хоть и не повышаю голос. Учитывая, что орать хочется во всю мочь – уже достижение. Но следующую фразу говорит явно не Ольга Алексеевна Орлова, дипломированный специалист по детским кризисам, а обиженная жена на грани истерики и в шаге от развода:

- Кстати, как мамина спина? Отдохнула от работы, восстановилась? Всю третью четверть провела на больничном – не знаешь, помогли ей тайские массажисты и восточные практики? Куда она ездила лечиться – в Пхукет или на Мальдивы, что-то я забыла?

Богдан краснеет и молчит. Отлично. Вся школа в курсе с кем и за чей счет Ангелина принимала солнечные ванны. Но, видно, зам мэра показался ей недостаточно перспективным, не то что генеральный директор крупнейшей на Северо-западе судостроительной верфи. Я продукты в магазине выбираю дольше, чем эта стерва меняет мужиков!

— У всех есть слабые места, — продолжаю разговор с притихшим Богданом. — Ты точно хочешь играть в жестокие взрослые игры? Мы можем. Но давай сначала разберемся с твоим поведением и вчерашней дракой в столовой.

— Кто сказал про драку? — выдыхает он, и в голосе впервые слышится неуверенность.

— Богдан, я работаю в этой школе. Здесь нет секретов, — спокойно кладу руки на стол, не скрывая липких следов пластилина. — Ты ударил мальчика из шестого класса.

— Он сам нарвался! — взрывается Оболенский, резко наклоняясь вперед. — Сука, он сказал, что...

Богдан замолкает, закусывая губу. Я знаю этот взгляд – стыд, боль, бессилие...

— Что он сказал? — спрашиваю мягко, чтобы не спугнуть.

Богдан отворачивается, сжимая челюсть.

— ...что моя мать... — голос срывается. — Что она...

Договорить он не может. Но мне и не нужно – и так знаю, что здесь говорят дети. Знаю, как шепчутся в коридорах, как переглядываются, когда Ангелина проходит мимо в своем обтягивающем платье.

— ...что она шлюха, — тихо заканчиваю за него, чувствуя неправильное облегчение от сказанного вслух слова. «Ангелина Оболенская – шлюха!» — орет внутри меня преданная мужем истеричка, но я глушу ее, выпивая залпом полстакана воды.

Богдан вздрагивает:

— Они не понимают! — кричит он вскакивая. — Она не такая! Она...

— Красивая? — перебиваю я. — Успешная? Независимая?

— Да! — в его голосе – вызов, — и если тупым малолеткам не нравится, как она выглядит, это их проблемы!

Я молчу. Даю ему выговориться.

— А отец – слабак, не смог ее удержать! — голос ребенка повторяет услышанное от матери, — Он слабак! Он ушел, потому что она не подчинилась!

Не подчинилась одному, чтобы раздвинуть ноги и подставить губы другим. Сильная, независимая и успешная охотница до чужих мужей. Богдан дышит тяжело, громко, с вызовом глядя мне в глаза. А я смотрюсь как в отражение в кривом зеркале. Там на дне расширившихся зрачков, те же боль и страх отвергнутого. Перевернутые эмоции брошенного сына, ненужного главной женщине в его жизни, резонируют с трагедией жены, которой муж предпочел другую.

Я первой отвожу взгляд, медленно встаю, подхожу к окну, делая вид, что высматриваю что-то на школьном дворе.

— Твоя мама действительно красивая. Но часто мы все и я, и мой муж, и твоя мама, и даже этот ученик из шестого класса, ведем себя как напуганные дети. Боимся признаться в проступках, боимся, что нас перестанут любить.

Оболенский замирает, не сводя с меня взгляда.

— Ты дрался, потому что боишься.

— Я не боюсь!

— Ты кричишь, потому что не знаешь, что сказать.

— Заткнись!

Сознательно игнорирую переход на «ты» — сейчас это не главное.

— Ты ненавидишь отца, потому что...

— Я сказал, заткнись! – Богдан вскакивает, взмахивает рукой, опрокидывает стакан на бумаги. Вода растекается, а рукописные заметки расплываются, словно от слез.

— Богдан, — я не повышаю голос. — Садись.

— Да пошла ты! — кричит, но все же садится, дыша, как загнанный зверь.

Я беру салфетки и вытираю стол.

— Хорошо. Ты научился останавливаться.

Он смотрит на меня не понимая.

— Когда-нибудь твоя мама, мой муж и даже тот из шестого класса тоже научатся останавливаться за шаг до непоправимой ошибки. Такой, как удар слабого, как предательство.

— А если нет?

— Тогда, — улыбаюсь не радостно, — у меня будет очень работы. Но на сегодня хватит.

Богдан Оболенский уходит не оборачиваясь. А я остаюсь одна, глядя на все еще дрожащие руки и след от обручального кольца на безымянном пальце. Телефон в кармане вибрирует сообщением от Володи: «Задерживаюсь. Не жди».

Три слова, на которые впервые за двадцать четыре года брака не знаю, что ответить.

Не ждать. Неужели он серьезно? Час назад я застала Орлова, едва ли не трахающего другую прямо на столе, где под стеклом фотографии наших детей, а теперь «Задерживаюсь. Не жди»?!

Неужели он думает, что я как ни в чем не бывало вернусь домой?! Мысленно я уже собрала не один чемодан, вот только куда идти не знаю. Коттедж в ближайшем в пригороде, где мы живем последние десять, лет оформлен на Володю. Наверно, я смогу отсудить себе долю, но раздел имущества дело долгое, а я не юная глупышка, чтобы этого не понимать. Правда, есть двушка, доставшаяся от родителей, но она сдается. Нельзя же просто заявиться на порог к чужим людям, со словами: я хозяйка и теперь буду здесь жить?! Тем более, они беженцы с маленьким ребенком – без знакомств и связей сложно быстро найти жилье. Но, оказывается, прожив в маленьком городе сорок пять лет, можно тоже так и не обзавестись полезными связями и растерять все знакомства. Как так вышло, что кроме мужа и дочерей у меня никого нет?

Рука сама собой тянется позвонить Лене или Анюте, но не хочется их беспокоить «по пустякам». Девочки — в Питере, Алена недавно съехалась с парнем и меньшее, что ей нужно — истерики матери, переживающей измену ее великого и непогрешимого отца. Старшая дочь — Володина, младшая — моя. Так было с самого рождения, и, хотя мы оба отрицали такое деление, я всегда знала — Лена займет сторону мужа, чтобы ни случилось, а Аня будет за меня. Но Анюта живет в общежитии, отказавшись от предложения отца снять ей жилье. Хочет доказать, что со всем справится самостоятельно. Характером она в Володю – такая же своевольная и упрямая, но, как часто бывает, мы отторгаем тех, кто слишком четко отражает наши недостатки и достоинства. Чтобы полюбить то, что видишь в зеркале, требуется недюжая сила души.