Но он не предлагает мне советов и не навязывает свое мнение. Он просто стоит рядом, курит и молчит, словно давая мне время и пространство, чтобы самой разобраться в чувствах.

— Я не знаю, что делать, — говорю наконец. — Развестись? Остаться? Простить? Дать ему второй шанс? Но как я смогу снова ему доверять?

— Вопрос не в том, что делать, — отвечает Михалыч, туша сигарету. — А в том, что вы хотите.

Он выдыхает дым, резко выпрямляется и бросает окурок в урну.

- Мы не настолько хорошо знаем друг друга, Ольга Алексеевна, но я уверен — вы не простите.

- Как вы можете быть уверены? Даже я не знаю наверняка.

- Потому что вы сейчас не плачете. Не звоните ему, не просите объяснений. Вы сидите здесь с чужим мужиком и курите первую сигарету за четверть века. Так ведут себя перед битвой, в которой хотят победить. Значит — ваша душа уже приняла решение. Настоящий брак — это не только про любовь. Это про верность и доверие. Если их нет — нет ничего. Но это – моя правда.

Его слова суровы и честны, для меня звучат, как удар молотком по стеклу. Они не просто разбивают иллюзии, а ставят под сомнение всю жизнь, которую я считала счастливой.

— Значит, вы считаете, что разводиться — единственный выход?

— Я считаю, что каждый сам решает, как жить дальше. Можно остаться и каждый день смотреть в глаза человеку, который предал. Можно уйти, но тогда придется начинать все сначала. В любом случае, выбор — за вами. Я свой сделал.

Молчу, потому что он прав. Да, я люблю мужа. Но это -прошлое. Любовь, которая была. А теперь есть только разбитое доверие и стыд. Стыд за то, что стала неинтересна собственному мужчине, что не смогла удержать его. И страх — как жить дальше? Володя — мой первый и единственный. Мы познакомились, когда я училась в институте, поженились на четвертом курсе. Он был моей любовью, моей семьей, моей жизнью. Если бы не этот брак — кем была бы я?

— Вы сейчас думаете о нем, — замечает Михалыч. — Хотите простить?

— Не знаю.

— Тогда подумайте, что будет, если простите?

Я закрываю глаза. Представляю: Володя приходит домой, извиняется. Говорит, что это больше не повторится. Я верю. Мы живем дальше. Но каждый раз, когда он задерживается, я буду представлять его с ней. Каждый взгляд на телефон, каждую красивую женщину рядом буду воспринимать соперницей.

— Это ад, — шепчу.

— А если не простите?

— Тоже ад.

Михалыч хмыкает:

— Тогда выбирайте, в каком аду вам легче дышать.

Я смотрю на часы. Уже поздно. Пора домой. Точнее, туда, где раньше был дом.

— Спасибо, — говорю вставая.

— За что?

— За то, что не стали врать: «все будет хорошо».

Михалыч молча кивает.

Телефон снова вибрирует. На этот раз — сообщение от Ани:

«Мама, ты где? Папа звонил, сказал, что ты не отвечаешь. Все в порядке?»

Смотрю на экран, не зная, что написать. Как сказать дочери, что ее отец — предатель? Как объяснить, что ее мать — не сильная женщина, а сломленная, запутавшаяся в собственных эмоциях? Делаю глубокий вдох и пишу: «Все хорошо. Просто задержалась на работе. Позвоню позднее». Не знаю, что скажу ей вечером. Не знаю, как буду смотреть в глаза Володе. Не знаю, смогу ли вообще вернуться в тот дом, где все напоминает о разбитом счастье. Делаю шаг, чувствуя, как ноги подкашиваются. Но нужно идти. Нужно решать. Потому что жизнь не останавливается. Даже когда рушится все.

— Вы куда сейчас? – секундная слабость не ускользает от цепкого военного взгляда.

— Домой, — киваю на телефон, еще светящийся сообщением.

— Понятно. — Михалыч что-то обдумывает, потом резко достает из кармана ключи. — Тогда я вас отвезу.

— Нет, что вы...

— Ольга Алексеевна, — он перебивает меня, и в голосе звучит та самая командирская нотка, против которой не поспоришь, — сейчас восемь вечера. Вы в полуобморочном состоянии. Я вас отвезу.

Хочу возражать, но ноги ватные – слишком долгий и сложный выдался день.

- Ладно, — соглашаюсь, и мы идем к его старенькой «Ниве». Михалыч открывает дверь, помогает сесть.

— Ремень, — напоминает он, а я автоматически пристегиваюсь. Двигатель заводится с первого раза.

— Адрес?

Называю, машина трогается, и я вдруг понимаю — совершенно не хочется говорить. Не хочется думать. Хочется просто сидеть и смотреть, как за окном мелькают фонари, дома, люди...

— Спасибо, — благодарно киваю, когда он уже останавливается у моего дома.

— Не за что. — Михалыч глушит мотор, — подожду, пока зайдете.

— Это не...

— Обязательно, — перебивает он.

Я не спорю.

Михалыч смотрит вслед, пока не захожу внутрь. Ждет. Как страж. Как друг. Как человек, который понимает.

Хуже новости об измене — только возвращение в пустой дом, в котором мы - еще семья. В коттедже на ближайшей окраине города из окна видно залив, где сейчас разливается кроваво-алый, предвещающий близкий шторм закат. Здесь на каждом углу наше уже бывшее счастье — фотографии из семейных поездок, глупые, но дорогие сердцу сувениры, грамоты и медали дочерей, забранные в рамочки смешные детские рисунки. Рубашка мужа на сушилке, сервиз, подаренный друзьями на фарфоровую свадьбу. Тонны воспоминаний, следы прожитых лет. Я опускаюсь на диванчик в прихожей, скидывая туфли и не зная, что делать дальше. Из зеркала на меня смотрит потерянная женщина средних лет, которая всю сознательную жизнь была хорошей женой, верной подругой, заботливой матерью и, как мне казалось до сегодняшнего дня, неплохой возлюбленной. Но — кому это нужно? Для чего это все теперь?! Мобильный с так и не отвеченным сообщением летит об пол, но не разбивается. Лишь осуждающе подмигивает экраном, отображая володькино «не жди». Где он? Какую губастую фифу теперь ужинает и танцует?!

Мне тесно и не хватает воздуха в этом идеальном пустом доме. Потому открываю настежь окно на кухне, наливаю чай, который тут же остывает в прохладе весеннего вечера, а я сажусь, не включая свет и жду. Решения, знака, откровения, понимания - почему я? За что меня так? Солнце тонет в темнеющем заливе, когда слышится звук отъезжающих ворот и цветник под окном перечеркивает свет фар. Бездумно бросаю взгляд на часы - без двадцати минут полночь. Я просидела над остывшей чашкой больше трех часов.

В прихожей знакомые шаги и ровное, как ни в чем не бывало:

- Чего без света сидишь? На электричестве экономишь?

Я не отвечаю. Не могу. Не хочу.

- Оль, ты чего? Давай включай свет, я устал! Сообрази поесть, раз еще не легла.

Вот он. Стоит в дверном проеме. Мой муж. Отец моих детей. Любовник Ангелины Оболенской.

- Да что с тобой? - Орлов нажимает выключатель. Жмурюсь от резкого света, чувствуя себя мышью в мышеловке.

- Что не так?

И тут плотину чувств прорывает:

- Не так?! - накопленные за день эмоции выплескиваются криком. - Ты хочешь сказать — ничего не произошло и мне привиделось?!

- Ну и что ты видела?! Не веди себя, как истеричка! Тоже мне проблема – целовались… — в голосе ни капли раскаяния, на лице ни следа смущения. Как всегда – уверенный в себе, генеральный директор Владимир Сергеевич Орлов.

- Ну и что?! Целовались у тебя на столе, Володя! И судя по расстегнутой ширинке – на поцелуях вы не собирались останавливаться.

Муж снимает пиджак, бросает ключи на стол и вместо извинения переходит в нападение:

- Все сказала или еще подробности вспомнишь? Я тебе подарил этот дом, детей поднял, а ты из-за ерунды закатываешь сцену? Вообще понимаешь, сколько у меня могло быть таких? Да они в очередь выстроятся, лишь намекну. Но я же с тобой! – разводит руками, точно открывает ребенку азбучные истины.

- Сколько? – хриплю, не в силах задать весь вопрос. Владимир кривится в усмешке:

- Что «сколько»?

- Сколько их было до Оболенской? – больнее чем сейчас быть уже не может, но если я узнаю, что все эти годы была слепа, глуха и глупа настолько, что не замечала многократные предательства, легче будет умереть на месте, чем вынести унижение.