— А сегодня я увидела фото, — Лена начинает тараторить срываясь. — Эти посты, где она полуголая, а папа... мам, это же унизительно! Для него! Для нас!

— Ты же мне сама сказала «измена — это мелочь, а не повод вести себя как глупая истеричка». – Вспоминаю наш телефонный разговор на следующий день после моего прозрения.

- Что изменилось? То, что теперь весь город знает, кого трахает мой муж и твой непогрешимый отец?

Смартфон молчит. Только слышно, как Лена шмыгает носом. Дочь не виновата в грехах отца. В том, что она боготворила Володю и не брала меня в расчет – много и моей вины. Но сейчас, после обвинений мужа, чувствую, как обида накрывает и срывается словами, которые спокойная я никогда бы не произнесла вслух. Алена пытается манипулировать мной так же, как тот, кто всю жизнь был для нее примером. Врать, подтасовывая факты и выставляя себя в выгодном свете.

- Ты же знала, кто его любовница. Я сама назвала тебе ее фамилию. – Звучит резко, холодно и лишь чуть-чуть истерично.

- Ма-ам… — шепчет сквозь слезы старшая дочь. – Прости. Ты, папа, измена. Все это казалось таким бредом. Тем более, он сказал, что у тебя опять приступ помутнения реальности и ты все себе выдумала. Я тебя не слушала тогда…

«А теперь слушаешь?» — хочу практически выкрикнуть, но проглатываю боль вместе с опрометчивыми эмоциями.

- Ты веришь в мои приступы, Ален?

- Не-ет, — тянет дочь не очень уверенно, а я понимаю, что муж и свекровь капали ей на мозги. Пять лет назад, во время моей депрессии Лене было восемнадцать, и не понять, что с матерью что-то не так, она не могла. Это младшая тогда, как все подростки, была увлечена поиском своего места в мире и приняла месяц моего отсутствия, как что-то должное. Хотя, я никогда не спрашивала Анюту – может, и ей напели о моих «помутнениях»?

- Знаешь что, давай встретимся и все обсудим. Кажется, нам давно пора с тобой поговорить. Когда удобно – я могу приехать в Питер.

Не вижу смысла продолжать телефонный разговор. Правду лучше говорить в глаза, а вот врать – по телефону.

- Я дома, мам. Как только увидела это… эти селфи, села в машину и приехала к нему. А там… Она была у нас в коттедже, и они ругались. Это Оболенская довела папу до приступа. Ну, и я тоже. Услышала крики в кабинете. Зашла и увидела их. Он стал отнекиваться…

Лена говорит сквозь слезы.

— Ангелину при виде меня, как ветром сдуло. А папа сказал, что я все неправильно поняла. А потом вдруг схватился за грудь. Мам, я так испугалась. Это из-за меня.

— Нет. Не вини себя. Во всем, что происходит с твоим отцом, виноват только один человек – Владимир Орлов.

Голос холоден и тверд, будто принадлежит не мне, а кому-то другому, сильному, решительному, знающему настоящую цену поступкам и словам. На той стороне разговора старшая дочь громко всхлипывает, и материнское сердце отзывается болью истиной любви.

- Радость моя, хочешь, я сейчас приеду?

- Да, мамуль. Пожалуйста, приезжай…

*

от автора

Друзья, если книга нравится и не оставляет вас равнодушными - буду рада вашим комментариям и звездам в карточке книги.

По завершению, книга станет платной на следующий день - добавляйте в библиотеку и следите за обновлениями, чтобы успеть прочесть бесплатно.

Подъезжая к нашему коттеджу, ловлю себя на мысленном разделе имущества. Я уже простилась с этим домом, где мечтала провести остаток жизни. Не бередит душу поросшая травой поляна, где планировалась детская площадка для будущих внуков; равнодушно миную остекленную веранду, зимой превращавшуюся в оранжерею, а летом в место медитации за книгой, чаем и видом на морской закат. Не вызывает эмоций камин в гостиной, перед которым в день переезда мы с Володей, дождавшись, пока девочки уснут, предались, наверно, самой яркой страсти за всю жизнь. Все это теперь – кадры просмотренного фильма, картинки из красивого журнала – воспринимаются мной, как чужая история. Отстраненно и почти легко. Как много, оказывается, может изменить один поступок.

В доме кавардак, словно никто не удосуживался возвращать вещи на привычные места. Впрочем, так и есть – любящий порядок во всем муж сам даже чашку до раковины доносит не всегда, не говоря о том, чтобы поставить ее в посудомойку.

Лена встречает в гостиной. Сидит в кресле, укутавшись в плед и поджав ноги. Дочь всхлипывает, а меня передергивает ознобом – все это слишком театрально – показной бардак, тоска и страдание на публику. Словно Володька давит на жалость. Но одергиваю себя, пытаясь откинуть обиду и включить профессиональный подход. Дети перенимают родительскую модель поведения. И чем ближе их связь с матерью или отцом, тем сильнее подражание даже в мелочах. Совсем необязательно, что дочь отдает себе отчет, что ведет себя в точности, как дорогой ее сердцу кумир.

Хочется сказать старшей очень многое, но я молчу. Иногда это самый действенный способ вызвать собеседника на откровенность: внимательное молчание, умение слушать и вовремя задаваемые наводящие вопросы – основа моей работы. Потому что большинство из нас в глубине души знают ответы, просто бояться их признавать. Как я сама пять лет назад – вместо принятия правды и поиска решения, спряталась в раковину депрессии. Теперь иначе – жалкая недавняя сцена в больнице точно дала мне силы на следующий шаг.

- Ты меня ненавидишь? – Лена не смотрит на меня, не говорит, а бурчит себе под нос, как маленький ребенок, которому жутко стыдно признаваться в проступке, но вариантов нет – пойман с поличным.

- Конечно, нет. – Отвечаю искренне. – Мы было больно. Я злилась, но никогда тебя не ненавидела.

- Что теперь с нами будет? – вопрос, который мою практичную старшую дочь интересует куда больше чувств.

- Будем жить. Мы с твоим отцом по отдельности. Но я с вами – с тобой и с Аней, как семья.

- А все это? – дочь поднимает заплаканное лицо и обводит гостиную выразительным взглядом, задерживаясь на каминной полке. Там -наши фото. Свадьба, путешествия, дни рождения.

— Это прошлое.

— Вот так просто?

- Нет. Сложно. Больно. Тяжело. Но необходимо, — в моем голосе нет решительности идущего на бой, только усталое понимание правильности сделанного выбора. Почти равнодушная убежденность, которую не сдвинуть. Лена чувствует мой настрой и вытирает слезы, спрашивая уже спокойнее:

- Ты же понимаешь, что не сможешь выиграть эту войну?

Киваю с улыбкой, которая приводит дочь в замешательство.

- Конечно, моя радость. Ресурсы твоего отца на фоне моих почти безграничны. Вот только я не собираюсь с ним воевать.

- Ты же подала на развод… — недоумение старшей даже забавляет. Ей, истиной дочери своего отца, не понять, как можно отказаться от всего – имущества, достатка, жизненных благ. Но я столько раз обдумывала все варианты, что не вижу лучшего.

- Я не хочу больше быть его женой. Не только потому, что не могу простить. С этим как раз наверно я бы справилась и даже смогла жить, почти забыв. Но, я просто физически не могу больше играть отведенную мне роль, довольствоваться тенью Орлова. Не хочу потакать и поддерживать в том, что считаю неправильным.

- Мам, вы же можете просто поговорить и все решить… – продолжает не понимать старшая. Но я качаю головой:

- Твой отец не готов слушать. Не способен принять другие точки зрения, кроме своей – единственно правильной.

На это она молчит. Возразить нечего. Но еще цепляется за соломинку:

- Она, эта Ангелина, для него никто. Он сам ей так сказал перед приступом. Что таких смазливых сосок он по десять на день найдет, а жена у него одна.

Неужели дошло? Внутри я злорадствую, но вслух произношу совсем другой текст:

- Я не маленькая, Ален, и прекрасно понимаю, что такое блажь и желание чувствовать себя молодым у мужчины, почти разменявшего шестой десяток. Но я не смогу развидеть не только его без штанов у нее между ног и те чудесные фото, которыми сейчас наслаждается весь город. Понимаешь, за эти дни я будто заново взглянула на мир и саму себя, и, знаешь, эта новая Ольга мне нравится.