Машу рукой, точно прогоняя навязчивую муху – кажущиеся теперь нелепым потаканием эгоисту поступки: как я отменяю сеанс с учеником, потому что Орлову внезапно поплохело и он, решив, что умирает, потребовал меня срочно к себе. Как вместо поездки с дочерями в Мариинку все выходные просидела рядом с растянувшемся на супружеском ложе мужем, исполняя по первому требованию «последние» желания -куриный бульон, паровой пудинг и чтение вслух исторического романа. Как каждые десять минут слушала пульс, потому что несчастному больному чудилась аритмия. Как готовила все эти диетические обеды, завтраки и ужины и собирала с собой, чтобы даже на работе Володя мог правильно питаться. Я была хорошей женой. Возможно, даже слишком, раз распустила самовлюбленного эгоиста до махрового абьюзера.
У Орлова отдельная палата интенсивной терапии. Вижу мужа сквозь стекло — бледный, с датчиками на груди. Подключен к мониторам, но никаких трубок во рту, никакой искусственной вентиляции. Просто капельница и монитор, где отображается синусоида сердцебиения – ровная, стабильная, выглядящая вполне жизнеспособной.
— Ольга Алексеевна? — Ко мне подходит врач, молодой мужчина с усталыми глазами. — Ваш муж в стабильном состоянии. Инфаркт, но небольшой очаг.
— А он… — начинаю я, но тут же слышу слабый, но театральный стон из-за стекла.
— Оль… — голос Володи звучит так, будто он уже одной ногой на том свете.
Врач едва заметно закатывает глаза.
— Мы ввели тромболитики, все под контролем. Но пациент… — врач понижает голос, — настаивает, что ему гораздо хуже, чем есть на самом деле.
Конечно, настаивает. Уверена, что и медсестру, сообщившую мне о его «тяжелом» состоянии, подкупил, чтобы слегка преувеличила. Или я ищу злой умысел там, где его нет?
— Можно к нему?
— Да, но недолго.
Орлов лежит, закатив глаза, как герой мелодрамы. Выглядит он, действительно, неважно – бледный, с синяками под глазами и как-то постаревший. Когда подхожу ближе, выгибается и стонет. Громко, протяжно, жалобно. Мое сердце отзывается болью – требует броситься к мужу, утешить, обнять, попытаться помочь, но я пресекаю первый порыв. «Играет», — холодно комментирует разум. И от это понимания все внутри переворачивается. Место жалости занимает не злость, но пустота. Если бы не было Оболенской и всех тех постыдных низких сцен, что последовали после – я бы уже дрожала у постели «умирающего», выполняя все просьбы и молясь о скорейшем выздоровлении. Но сейчас будто прорвало плотину, и чувства утекли, оставив после себя лишь тихое изумление: «Неужели я больше ничего не чувствую? Я не желаю ему зла, но должна ли я бояться? Должна ли дрожать за его жизнь?»
В палате пахнет медикаментами и Володькиным парфюмом. Даже на больничной койке он умудрился сохранить этот запах – дорогой, подавляющий, показывающий, кто тут хозяин жизни.
Муж медленно открывает глаза, когда я подхожу ближе – бездна страдания и внимательности – как я восприму этот спектакль.
- Оль... Ты… пришла… — шепчет, делая паузы между словами, будто каждое дается с трудом.
— Живой? — спрашиваю сухо.
— Чуть не… умер… — хватается за грудь, морщится. — Сердце… еле бьется…
Монитор рядом мерно пикает, показывая ровный, чуть учащенный ритм.
— Да уж, еле-еле, — киваю в сторону экрана.
Орлов на секунду теряется, но тут же хрипит:
— Это… аппарат… поддерживает…
- Не надо, — удивляюсь собственному спокойствию. - Я видела анализы. Ты не умираешь.
Его пальцы судорожно сжимают простыню — жест, когда муж злится, но старается не показывать.
- Ты даже... сейчас... — он делает паузу, изображая одышку, — не можешь... проявить... сострадание?
Меня передергивает, но не от его слов, а от внезапного осознания: он действительно верит, что имеет право на мое сострадание. После всего. После Оболенской. После унижений. После того как смешивал меня с грязью перед дочками.
— Володя, — говорю тихо, наклоняясь, — ты не в коме, не под ИВЛ, и даже не в реанимации. Просто с микроинфарктом в частной палате под сестринским наблюдением.
Его лицо искажается — сначала от злости, потом от паники, что игра не работает, а контроль ускользает.
— Ты… не понимаешь… — он снова хватается за сердце, но на этот раз слишком уж демонстративно. — Врачи… скрывают… правду…
— Какую правду? Что ты не умираешь?
— Оль… — Орлов тянет ко мне руку, дрожащую, но не от слабости, а от ярости. — Я… чуть не погиб… из-за тебя…
Неожиданный поворот! Вовка серьезно думает, что стандартная схема – выставить меня виноватой во всех грехах, сейчас сработает?
— Из-за меня?
— Если бы… ты не устроила сцену… если бы не выкинула кольцо… если бы… не ушла к этому… майоришке… — он задыхается, но не от боли, а от накатывающей истерики. — Все из-за тебя!
Медсестра за стеклом настораживается, но я не повышаю голос, склоняюсь еще ближе и тихо с расстановкой выдаю:
— Нет, Володя. Из-за тебя. И из-за дуры, которую ты трахаешь. Из-за твоей губастой фифы, которая выложила ваши фото в сеть, как дешевый трофей. Что, не понравилось быть дураком на весь город? Из идеального мужа, отца и бизнесмена стать посмешищем. Хером с толстым кошельком – достижением тупой шлюхи? Нравится быть новым кобелем вечно текущей сучки?
Откуда только в речи берутся эти ругательства? Кто диктует мне текст и куда делась покорная Ольга Орлова, неспособная под гневным взглядом мужа связать пары слов? Лицо Володьки белеет по-настоящему. Но он приподнимается, забыв про «предсмертное» состояние.
— Ольга, я все исправлю!
— Нет, Володя. Ты уже все испортил.
Поворачиваюсь к выходу, потому что больше нет сил терпеть этот спектакль.
— Ольга! — кричит муж вслед, уже без всякого хрипа. — Ты не оставишь меня здесь одного!
Замираю, чувствуя, как рвутся внутри последние звенья сковывающей нас цепи:
- Ты под медицинским наблюдением в руках профессионалов. А потребуются другие услуги – всегда сможешь купить. Благо за деньги продается все – кроме настоящей любви и верности.
Монитор учащает писк. Неужели пациент и правда разволновался, или понял, что спектакль не работает?
- Ты предательница, — шипит вслед, но в голосе слышится не гнев, а страх. Настоящий, животный страх человека, который впервые столкнулся с чем-то неподконтрольным.
А я иду к выходу, осознавая странную вещь: мне не хотелось ему мстить. Не хотелось кричать, плакать, биться в истерике. Только побыстрее выйти отсюда и вдохнуть полной грудью воздух, в котором нет удушливого Орловского парфюма.
*
Звонок Лены раздается, когда я выхожу из больницы. Четыре утра – самое время для общения с дочерью. Сердце сжимается от воспоминаний о ее переписке с Оболенской. Старшая – папина дочка, неужели она и сейчас против меня?
— Мам... — голос Алены дрожит и срывается, словно едва сдерживает слезы. — Ты в больнице? С папой?
— Уже выхожу, — отвечаю ровно. — Он в порядке. Угрозы для жизни нет.
— Мам, я не знала... – чуть не плачет дочь, но я не спешу отвечать, слушая тишину, разбавленную прерывистым дыханием.
— О чем? — спрашиваю, хотя представляю ответ.
— О ней. Об этой... — Лена сглатывает, будто слова «стерва» и «шлюха» застревают у нее в горле. — Я думала, она просто коллега с верфи. Мы отмечали в клубе день рождения фирмы. Папа приехал, как учредитель, а эта с ним. Они с Артемом поладили, оказалась, что Геля подписана на его блог и фанатка подкастов ее мамы.
Я закрываю глаза, останавливаясь посреди почти пустой парковки. Алена – юрисконсульт в одной из фирм Орлова. Нарабатывает опыт и заодно является глазами и ушами мужа, чтобы все функционировало, как тому угодно. Все логично – праздник фирмы хозяин не должен был пропустить. Меня на такие мероприятия никогда не приглашали – это же неофициальный прием, где надо отсветить идеальным имиджем и достойной женой. Интересно, были ли другие девки на выход в клуб, на неформальный корпоратив, или Оболенская первая, удостоенная такой чести? Конечно, Ангелина действует по проверенному сценарию: втереться в доверие, очаровать и привязать, с максимальной выгодой для себя. Но что-то в словах дочери не стыкуется.
