- А если он окажется прав? – руки мелко дрожат, выдавая мои страхи с потрохами. – Если я действительно без него никто?

Аристов кивает:

- Нормальный страх. Поэтому давайте проверим это убеждение. И запомните – вы не виноваты. Не виноваты в том, что любили и верили. Вся вина целиком и полностью на плечах лгуна и манипулятора. Вы сильнее, чем думаете. Вы победили депрессию, спасли мать, получили образование, помогаете ученикам. Вы – не пустое место, не «приложение» к мужу. Вы – человек, у которого есть право на собственные мысли, чувства, выбор. И сейчас вам нужно выбрать себя.

- Я попробую, — нахожу силы расправить плечи и задать в лоб вопрос, который мучает меня со вчерашнего вечера. - Профессор, а что, если я не смогу уйти?

Георгий Ильич мягко улыбается:

- Тогда мы будем работать над тем, чтобы вы смогли жить в этом браке, не теряя себя. Но для начала — давайте узнаем, кто эта «вы».

Аня встречает на выходе из метро. Как всегда светлая, лучащаяся улыбкой и теплом моя малышка. Не знаю, что на меня находит, но лишь ловлю взгляд дочери, распахиваю объятия и жду, как в детстве, что она с разбегу бросится мне на шею.

Нюта понимает без слов, улыбается и, нет, конечно, не бежит, но очень быстро идет навстречу, обнимая крепко и целуя в щеку. А я смыкаю руки на тонкой, как у тростиночки талии и понимаю, что не могу выдавить из себя даже «привет» — разревусь от эмоций. Аня заглядывает в лицо и точно считывает все тревоги и печали, берет под руку и увлекает в сторону Таврического сада, тараторя без умолку что-то про лекции, курсовые, музей современного искусства и подружку Варю, у которой проблемы с очередным парнем.

Иду в одном ритме с постоянно спешащей куда-то младшей дочерью и ловлю себя на бесконечной всеобъемлющей любви к этой неугомонной девчушке с волосами цвета балтийского песка и длинными пальцами, вечно измазанными краской или чернилами. Наверно, я могла бы так провести целую вечность – идя с ней шаг в шаг и слушая милую сердцу болтовню.

- Я буду поступать в Муху* (Санкт-Петербургская государственная художественно-промышленная академия имени А.Л. Штиглица), пока ЕГЭ еще действительны — надо только творческий конкурс сдать, — внезапно заявляет дочь с вызовом, готового сражаться до последнего.

- А что с Академией, ты же на втором курсе. Неужели бросишь? – я не то чтобы сильно удивлена, скорее горжусь. У младшей хватает сил сделать то, на что я до сих пор еще не решилась – пойти против Володи, выбирая себя.

- Конечно, нет, — Аня поджимает губы и отводит взгляд. – Папа не оценит. Попробую учиться сразу в двух. По закону имею право. Мне обещали по части предметов оформить свободное посещение, и, может, получится общеобразовалку перезачесть. Думаешь, брежу?

Не ищет одобрения, скорее ставит перед фактом и провоцирует. Так похоже на Володьку в юности – тот тоже готов был горы свернуть, если что втемяшивалось в голову – не спать, не есть, идти к цели – будь то мое сердце или карьера на верфи. Дочь своего отца. Улыбаюсь, останавливаясь и заправляя выбившийся из ворота светлый шарф:

- Пообещай мне кое-что?

- Ммм? – Анютка мычит, вероятно ожидая, что стану отговаривать или взывать к здравому смыслу.

- Если станет невмоготу, если поймешь, что больше не тянешь то, что взвалила – остановись. Подумай и реши, что важнее именно для тебя. Не для лучшего будущего, выбранного отцом, не для жизненных перспектив или общества, а именно для Ани Орловой. Договорились?

Она кивает, а потом зеркалит мой жест, расправляя воротник моего плаща:

- Мам, что случилось? С папой поругались? Ты никогда не ездила в Питер одна.

Ну вот как тут врать и сохранять спокойствие?! Отворачиваюсь, чтобы опять не зареветь, но в этой кнопке с рождения встроен барометр настроения, как в кошке – так же чувствует боль, радость, счастье. Тонкая душа, высокая эмпатия – творческая натура, как она есть.

- Он мне изменил, — шепчу, не веря, что признаюсь дочери. Щеки горят, то ли от стыда, то ли от весеннего ветра, сквозящего по Фурштадской.

- Ясно, — Аня не выглядит удивленной, только отводит взгляд.

- Ты знала?! – сердце бухается на самое дно. Неужели все, кроме меня, были в курсе?

- Нет. Просто сложила два плюс два. Алена звонила – папа сегодня внес первый взнос за квартиру на Крестовском.

- Что?! – месяц назад я намекнула мужу, что было бы неплохо подумать о собственном жилье для дочерей. Но он отмахнулся, сославшись, что у младшей еще ветер в голове, а старшая должна сначала выйти замуж.

- И вот еще, смотри, — Аня сует мне под нос мобильный – на экране открыт чат с отцом.

«Нюта, как тебе идея? Закончишь семестр на «отлично» — это будет мой подарок», — и ссылка «Арт-тур для художников. Плэнеры в путешествии по следам Матисса и Моне. Две недели во Франции».

- Володя – хороший отец, — озвучиваю первое, пришедшее в голову.

- Который стремится нас купить, — добавляет Аня.

- Зачем ты так? – защищаю мужа скорее по привычке, внутренне ужасаясь точности оценки.

Дочь пожимает плечами не отвечая. Какое-то время мы идем молча, каждая думая о своем.

- Чтобы не происходило между мной и вашим отцом – хочу, чтобы ты знала, мы с папой оба вас любим. Это никогда не изменится, даже если… — продолжить я не могу, потому что и сама не знаю наверняка все варианты этого «даже».

Дочь кивает, не отвечая, а потом, ускоряет шаг:

- Ресторан подождет. Хочу тебе показать кое-что.

Через сотню метров понимаю, — Аня ведет меня в оранжерею Таврического сада. Я была там однажды, еще в бытность студенткой. Теперь внутри кафе с балконом, выходящим на тропический зимний сад. Думаю, что мы идем пить кофе, но дочь тянет к кассам, где оплачивает два билета, и, не поясняя, увлекает за собой по мощеным дорожкам в самый центр к пруду, перед которым в большом флорариуме выставка хищных растений.

- Смотри. – Мы останавливаемся у стекла, за которым разные виды росянок соблазняют добычу сочными каплями похожей на воду жидкости. – Я их рисовала.

Дочь вытаскивает из рюкзака блокнот и показывает мне – разные стилистически от реализма до резкой графичной миниатюры эскизы показывают мошку, прилипшую к плотоядному растению.

- Они ведь до последнего не чувствуют себя добычей – соблазняются сладкими обещаниями, влипают, трепыхаются, еще не сообразив, что исход предрешен, и медленно затухают, умирая, становясь пищей. Символично, да? – голос дочери ровный, почти без эмоций, но при этом Аня не сводит с меня взгляд, считывая – поняла ли я намек. Да, милая, мошка-мать уже почти переварена в добровольной ловушке. Вот только – это ведь наша семья. Имею ли я право разрушать то, что сама ценю больше собственной жизни?

- Твое мастерство растет, — возвращаю блокнот, уходя от неприятной темы. – Не отказывайся от предложения отца, неважно из гордости или чувства солидарности со мной. Каждый любит, как умеет – он так.

- Ты его простишь? – вопрос звучит едва слышно, растворяясь в шелесте листвы, звуке капающей воды и эхе большого города, проникающего через стеклянные стены оранжереи.

- Не знаю, — отвечаю честно и добавляю то, что мать никогда не должна говорить детям об их отце, — но мне противно. Видеть его не могу. Тошнит.

Думаю, что после этой несдержанности Аня вспылит, но она почему-то улыбается – понимающее, грустно, точно ей не девятнадцать, а все девяносто и за спиной прожитая жизнь.

- Я с тобой, мам. Ты ведь знаешь? – берет под локоть и прижимается щекой к плечу, а я зарываюсь лицом в светлые волосы и проглатываю слезы, целуя макушку. Моя маленькая девочка, внезапно ставшая такой большой.

*

Кофе я выбираю минут пять – не меньше. Аня успевает в красках рассказать об отличиях арабики от робусты, порекомендовать степени прожарки и замучить улыбчивого баристу вопросами о специфике приготовления всех кофейной карты заведения. Одно я знаю точно – большой капучино сегодня в пролете, потому что его любит Володя. А я вспоминаю, что когда-то давно пила напиток с густой сливочной пенкой, присыпанной апельсиновой цедрой и шоколадной стружкой.