- И ты готова ради себя уничтожить все? Всех нас – меня, Аню, отца?
Снова эгоистичные Орловские темы. Вдыхаю полной грудью и говорю:
- Скажи мне как дипломированный юрист – могу ли я при разводе отказаться от своей доли в совместном имуществе в пользу детей?
Лена часто моргает и подается вперед:
- Ты… Что ты задумала, мама?
- То, что ваш отец, какими бы ни были наши отношения, вас любит. И, досаждая мне, зацепит вас только в том случае, если ты или Нюта встанете открыто на мою сторону. Но он никогда не лишит вас того, что посчитает забранным у меня. Я хочу разделить свою долю имущества между тобой и Аней. Это половина коттеджа, деньги на банковском счету и активы в акциях и фондах. А еще это драгоценные бирюльки, которые тебе надо забрать прямо сейчас, пока наш престарелый ловелас не разбазарил на своих прошмандовок.
- Мам! – дочери явно не по сердцу резкость моих высказываний, но по глазам вижу – идея ей нравится. Все-таки Лена - весьма прагматичная барышня и своего не упустит, как и ее отец.
- Ален, все, чего я хотела, выходя замуж – это быть с Володей. Родить от него детей, создать семью, прожить счастливо до самой старости, поддерживая друг друга во всем. Все это – дом, украшения, деньги, конечно, хорошо, но для меня были важны только в одном – чтобы у вас, девочки, было обеспеченное будущее и легкий старт, дающий возможность выбирать, чем заниматься и как жить, а не искать средства к существованию. Я не пропаду и без Орловских капиталов – в конце концов, у меня есть значительно больше чем двадцать пять лет назад. Есть квартира, небольшая, но вполне достаточная, чтобы жить и принимать гостей, есть машина, которая прослужит еще долго, есть одежда и вещи, которые не сносить до пенсии, есть работа и перспективы, пусть не со златыми горами, но вполне достаточными для приемлемой жизни, и есть люди, которые меня понимают и поддерживают. А еще у меня две чудесные девочки, которые выросли в красавиц и умниц, и которые обязательно разберутся во всем, а если нет – я всегда готова помочь, поддержать и просто обнять.
На последней фразе голос дрожит, а по щекам катятся слезы – непрошеные, но остановить их я не могу. Лена замирает, будто не знает, что делать, а потом подскакивает, отбрасывая плед, и заключает меня в объятия. Немного неловкие, но точно искренние. Старшая дочь утыкается мне в плечо, и я чувствую, как ткань быстро намокает – ей тоже больно и тяжело до слез.
— Я так ему верила…
— Я тоже, моя хорошая. Я тоже.
Глажу по волосам и как в детстве целую макушку. Аленка поднимает заплаканное лицо:
— Прости меня, мама.
— Уже простила.
Первые лучи солнца падают на паркет. На каминной полке тикают часы. А мы стоим, не отпуская друг друга, мать и дочь, принимающие судьбу и новый мир.
*
Полдня я провожу с Леной - разбираем вещи, сортируя на три части: забрать мне, оставить дочерям или отдать на благотворительность, параллельно наводим порядок и пьем ее любимый чай с бергамотом. К обеду возникает ощущение, что я передаю дом новой хозяйке. Что ж, это значительно лучше, чем губастая охотница за чужими мужьями. Главное, чтобы дочь не повторяла ошибок матери и не позволила превратить себя из личности в удобное приложение. Материнское сердце за Аленку болит и просит серьезно поговорить не только об Орлове, но и об Артеме – «перспективном» женихе. Звук подъезжающей машины и хлопнувшая входная дверь разрушают перспективу доверительной беседы на корню.
- Где эта психованная?! – раздается крик из коридора. Как всегда «тактичная и обходительная» Вероника Мелентьевна собственной персоной — моя горячо любимая свекровь.
- Мы на втором этаже, — сообщаю, перегнувшись через перила. Мое «мы» опытная скандалистка игнорирует, начиная атаку еще на лестнице.
- Ольга, ты что таблетки пить перестала и окончательно чокнулась?! Довела мужа, опору и кормильца, до инфаркта и реанимации! Мой Володя все для тебя делает, а ты…
Нелитературный эпитет застревает невысказанным в горле, когда, поднявшись на площадку, Вовина мать видит, что я не одна. Щеки ее старшей внучки уже пунцовые от стыда за бабушку, я же, наоборот, кажется, сияю как начищенный пятак, даже не пытаясь скрыть извращенного удовольствия: наконец-то не только я вижу истинное лицо Вероники Орловой.
- Ой, Аленушка, солнышко мое, — всплескивает руками свекровь, с напускной радостью широко улыбаясь. – А я вот тут папе твоему его любимых беляшей привезла. В больнице по домашней еде соскучился, наверно.
- Не успел за полдня. А вы с его лечащим врачом диету согласовали? – едва сдерживаюсь, чтобы не высказать в лицо этой сухонькой старушке все, что накипело за двадцать пять лет жизни с ее «идеальным» сыночкой.
- Какую диету? – Вероники Меленьтевна поджимает губы и смотрит на меня так, словно я несу редкий бред.
- При сердечно-сосудистых заболеваниях. Жареное и жирное там на втором месте, сразу после витаминов стоит.
Лена тихо прыскает, но быстро возвращается к серьезному выражению лица под недовольным взглядом бабушки.
- Аленушка, нам с твоей матерью нужно поговорить наедине, — лебезит до противного приторно, заискивающе глядя на внучку, мне при этом адресуя весь яд и лед презрительной ненависти. Конечно, я же осмелилась в открытую выступить против и пренебречь всем тем, что так щедро отсыпал мне муж.
Старшая дочь не торопится выполнять просьбу, смотря на меня вопросительно – точно ли ей не надо остаться буфером между нами? Все-таки она – моя девочка, несмотря на задуренные вовкиной родней мозги. От этого осознания на душе становится тепло:
- Ален, справишься без меня? Мы пока с Вероникой Мелентьевной кофе попьем, она наверно устала с дороги, — и на правах все еще равноправной хозяйки, спускаюсь на кухню, под показательно громкое фырканье, семенящей следом свекрови.
Говорить та начинает, едва претворив за собой дверь:
- Ты разрушила нашу семью, Ольга!
— Вашу семью? — даже не оборачиваюсь, доставая чашки и включая кофемашину. — Ваш сын разрушил ее сам. Я просто перестала притворяться, что этого не замечаю.
— Он дал тебе все! Дом, статус, детей…
— И отличную самооценку, — перебиваю, наблюдая, как неторопливо черная кофейная струя льется в белый фарфор. - Двадцать пять лет он считал меня никем. Приложением, подстилкой, прислугой. Удобным дополнением, лишенным голоса, желаний и чувств. Но вот что странно — я впервые за долгое время чувствую себя человеком.
Свекровь вздыхает шумно и как-то по-старчески устало:
— Глупая молодежь. Ты думаешь, я не знаю, каково это? Сергей Владимирович, — она произносит имя покойного свекра с неожиданной горечью, — имел трех любовниц одновременно. Но я сохранила семью. Ради Володи.
— И жалели о своем выборе каждый день, — киваю, ставя на стол две чашки кофе с молочной пенкой. — Вы вырастили сына, который повторяет путь отца. Только вот я — не вы.
— Давай все обсудим, Ольга. Ты рубишь с плеча сук, на котором сидишь не одна. Подумай о последствиях. Не о себе – о нас! О дочерях, о муже…
Хочется возразить, сказать, что я и так думала всю жизнь о других, но вместо этого делаю глоток горячего напитка и мысленно отстраняю от управления обиженную и обманутую жену, выпуская на передний план Ольгу-психолога. Всю жизнь худая, одновременно надменная наедине и показательно ласковая на людях, женщина указывала мне роль и место – вторичное, после ее сына, за его спиной – не столько как поддержка и тыл, сколько как стабильно работающий механизм по обеспечению всех потребностей. Ее постоянные «Володенька любит то, Володенька терпеть не может это, Володя привык, чтобы было так. У тебя такой хороший муж, да, Олюшка?» ну и самая ее любимая реплика на людях, невероятно раздражающая меня: «Любимая невестка – другой-то нет». Шутка, ядовитости которой свекровь нарочито не замечала двадцать пять лет.
