- По должности и ответственность.
- Дело не только в должности. Это же я, считай что, твоему мужу губастую гадину подложила, — огорошивает откровенностью директриса, от эмоций переходя на «ты».
- В каком смысле «подложили»? – упоминание Орлова выводит меня из шаткого равновесия.
- Ольга Алексеевна, вы в курсе, что Владимир Сергеевич не хотел, чтобы вы продолжали работать?
Вероятно, недоумение на моем лице написано огромными буквами, потому что Валентина Павловна продолжает.
- Осенью, сразу после начала учебного года, ваш муж попросил меня о встрече, обозначив, что хочет сохранить ее в тайне от вас. Я согласилась, потому что школе важны хорошие отношения с верфью, да и Владимир не последний в городе человек. Думала, хочет сделать какой сюрприз, а он долго рассказывал о своих и ваших проблемах со здоровьем и, как вам сложно дается совмещать работу и семью. Практически прямо просил меня сократить вашу ставку до одного дня в неделю, а лучше вообще создать условия для увольнения.
Ногти впиваются в подлокотники кресла, зубы прикусывают нижнюю губу изнутри. Я знала, что Володьку бесила эта моя «психологическая блажь», но чтобы за спиной он пошел на подлость?! Этот поступок задевает еще сильнее измены.
- Так вот, в разгар нашей дискуссии в кабинет зашла Ангелина и, как она это умеет, переключила все внимание на себя. Через десять минут Орлов уже забыл о цели визита и, когда Оболенская попросила ее подвезти в центр, был готов ехать с ней на край света. Я тогда только выдохнула от облегчения и вскоре забыла о разговоре. Но вчера, сложив два плюс два, поняла – вероятно, именно тогда начались их отношения, которые привели нас вот к этому, — и она театральным жестом вскинула ладони, обводя кабинет.
- Девять месяцев… — глухо шепчу я. Девять долбанных месяцев мой муж трахал другую. В том, что Геля запрыгнула на богатого мужика при первой возможности, я не сомневаюсь ни секунды. Как и в том, что мой драгоценный супруг не упустил подвернувшегося шанса, проверить, что там у Оболенской под узкой юбкой. Впрочем, все это теперь не имеет значения, просто сильнее горчит и дольше будет аукаться собственная глупость и слепота.
- Ольга Алексеевна, вы же умеете шить? – ни с того ни с сего меняет тему Валентина Павловна.
Киваю на автомате, сразу не понимая, куда она клонит.
- И готовите вы отлично… — точно продолжая внутренний диалог, тихо продолжает директриса. – Вы же географ по первому образованию, да? Успели поработать по профессии или сразу в декрет ушли?
- Только полтора года, — отвечаю, с внезапной грустью вспоминая первых учеников.
- Как насчет того, чтобы со следующего года вернуться к преподаванию? С сентября возьмете географию, а сейчас вспомните, каково это – учить. Надо у девочек с пятого по седьмой технологию довести. Там осталось-то ерунда, работы принять, да итоговые оценки выставить. Заодно и с учениками познакомитесь, ну с девчачьей половиной, — она улыбается так, словно только что придумала отличный план. Но я-то знаю, мы подошли к настоящей цели моего визита. Не сеанс у психолога, не доверительные откровения и жалобы на судьбу, а необходимость экстренно заткнуть дыру в педагогическом составе, образовавшуюся на месте «заболевшей» Оболенской. Вот только… Только я – не Геля и совсем не хочу занимать чужое место. Более того, мне противно любое сравнение с этим выдающимся экземпляром. А оно неизбежно, если я соглашусь. Две недели только и буду слышать: «А вот Ангелина Юлиановна говорила…». Уверена, что и готовить, и шить, и даже вышивать крестиком я смогу научить не хуже, чем охотящаяся за перспективными мужиками губошлепка. Но инстинктивно хочется держаться подальше от всего, чего касалась Оболенская – начиная от запятнавшего себя по полной мужа, заканчивая занимаемой для галочки должности. Моей выдержки и новообретенной внутренней силы уже хватает, чтобы сказать "нет".
Отказ вызывает неожиданную реакцию:
- Ольга Алексеевна, это вы из-за той ситуации с вашим мужем? Обиделись, да?
Качаю головой на примитивный вывод, но вслед летит фраза, выбивающая почву из-под ног:
- За что мне все это?! – заламывает руки директриса. – Мало было проблем, так теперь еще персонал ищи! За один день три вакансии. Геля свалила, Михалыч уволился!
- Что?! – совладать с эмоциями не выходит.
- То. – Зеркалит Валентина Павловна. – Написал заявление по собственному желанию. Мотивировал сменой фронта деятельности и невозможностью служить там, где поощряют предателей. Затаскали мужика по комиссиям и проверкам, а я что могу сделать? Руки-то связаны!
Она взмахивает холеными ладонями с аккуратным французским маникюром. А мне вспоминается Понтий Пилат из «Мастера и Маргариты», умывающий руки, отправляя Иешуа на смерть. Трусости и страху за потерю пригретого места всегда найдется оправдание. Вспоминается, как директор школы пресмыкалась и лебезила перед завучем по воспитательной, стараясь угодить всем капризам и потакая сумасбродным выходкам. Становится одновременно обидно и противно. Обидно за честного человека – бывшего военного, возможно, слишком прямого и правильного для кулуарных игр, а противно оттого, что, работая здесь, я становлюсь причастной ко всему происходящему, в том числе и к несправедливости.
- Спасибо за предложение, Валентина Павловна, но от ставки учителя технологии я откажусь. Не мой фасон пальто, да и донашивать жизнь не научила.
- А с географией что? – женщина поджимает губы, явно недовольная ответом.
Вспоминаю предложение Светки. Может действительно пора двигать дальше и начать с чистого листа?
- Мне нужно время подумать. А сейчас прошу извинить, но меня ждет ученик.
Стараюсь сохранить размеренную походку и горделивую осанку, но хочется выбежать прочь. Ноги сами несут меня не к кабинету, а в вотчину завхоза.
Стучу и, не дожидаясь ответа, вхожу в небольшое помещение, заставленное стеллажами с промаркированными по порядку коробками. Кроме них из мебели старый стол и стул. Михалыч, что-то сортирует, сидя на корточках у самой нижней полки.
- Оля? – поворачивается удивленно и улыбается так тепло, что сердце екает. После беседы с директрисой я на взводе. Мысли путаются, а эмоции плохой советчик. Выдаю первое, что приходит в голову:
- Петр, я не хочу тебя потерять! – вот уж сказала, так сказала. Сама в шоке, замолкаю, не зная, что делать дальше – убежать от неловкости или… Или?
- Ты и не потеряешь, — голос серьезен, а глаза смотрят в мои не мигая. Он уже на ногах и прямо передо мной – удивительная прыть, не иначе как следит за физической формой.
Крепкие, немного шершавые на ощупь ладони берут мои руки, обжигая неожиданным контрастом.
- Узнала, про увольнение… — говорю, а голос звучит томным шепотом, словно произносит совсем другие слова.
- Через две недели, — подтверждает Дмитриев, а пальцы гладят ладони, обрисовывают линии жизни и любви. Перед глазами встает наш неловкий поцелуй на берегу, а губы сами собой приоткрываются, точно опять хотят ощутить его на вкус. Сердце стучит в висках, серые глаза напротив ловят каждую мою реакцию, и воздух между нами становится все гуще и пьянее, мешая думать и даже дышать.
- Оль, я тебя сейчас поцелую, — сообщает Михалыч, наполовину спрашивая, наполовину ставя перед фактом. А я внезапно понимаю, что сама этого хочу. Хочу разрядки от всего навалившегося негатива и других чувств. Хочу ощутить себя не только живой, но и желанной.
«Целуй!» — командую мысленно, и первая подаюсь навстречу, касаясь едва-едва обветренных, пахнущих чаем и табаком губ. А он прижимает к себе одновременно сильно и бережно, и отвечает так, что все сомнения и страхи терпят сокрушительное поражение, а сердце поет давно забытую песню. Я там и с тем, где хочу быть.
*
Литература и общество учат нас бороться за счастье, добиваться желаемого, побеждать в битвах, часто не считаясь с ценой. Но жизнь тихо шепчет – иногда надо просто отойти и не мешать. Если враг ограничен в мыслительном процессе и убежден в правоте (то есть просто самоуверенный идиот) дайте ему совершить все задуманные глупости и наблюдайте, как в гонке за победой он самостоятельно прыгнет в пропасть.
