- Не могу медлить, когда в моей школе творится такой беспредел! – в распахнутые двери вплывает Оболенская, и, я уверена, вылетевшее из ее рта «моя школа» коробит всех, собравшихся в кабинете.

Нас с Петром завуч по воспитательной не удостаивает даже приветственным кивком, зато, задевает походя, как бы невзначай скидывая с плеч шелковый палантин и открывая всеобщим взорам глубокое декольте, декорированное изящным ожерельем с желтыми камнями. Палец с длинным наманикюренным ногтем подцепляет украшение и замирает в выемке между ключицами, ожидая восторгов зрителей.

- Какое красивое! – всплескивает руками Валентина Павловна, как дрессированная обезьянка по команде фокусника.

- Это желтые алмазы – большая редкость, — снисходит Оболенская, горделиво выпячивая грудь и победоносно глядя на меня. А у меня под ногами качается пол кабинета, и Земля вращается со скоростью смертельной карусели. На Гелиной шее – мое колье! То, что Володька подарил на пятнадцать лет совместной жизни! То, что я вместе с прочими подарками заложила в ломбард, чтобы оплатить лечение матери, и больше ни разу не надевала с того дня, как Орлов швырнул мне выкупленное обратно при дочерях.

- Это топазы. Полу драгоценные камни, — подавляю желание сорвать ожерелье и плюнуть в ярко-накрашенное лицо.

- Вы что — ювелир? – Оболенская выгибает бровь.

- Нет, — улыбаюсь максимально широко и с расстановкой произношу, искренне наслаждаясь, как с каждым словом чернеют от злобы глаза Орловской любовницы:

- Но уникальные, сделанные на заказ украшения иногда имеют порядковый номер. Если забить его в поисковик, то можно узнать не только вес, пробу и прочее, но и год производства и фамилию покупателя, — вот уж не думала, что представится случай козырнуть сведениями от оценщика из ломбарда.

- На что вы намекаете? – Гелю определенно не учили вовремя замолкать. Но мне только на руку ее несдержанность.

- Что вы, Ангелина Юлиановна, никаких намеков. Я открыто заявляю – те, кто донашивают чужих мужей, должны быть готовы носить и б/у украшения. Кстати, один из топазов – фальшивый. Он был потерян и заменен на цветной фианит. Похоже, вы продались не так дорого, как рассчитывали.

На этих словах поворачиваюсь и выхожу. Бессвязная базарная брань Оболенской летит вслед, вместе с тщетными увещеваниями успокоиться Валентины Павловны.

Уже в пустом коридоре, когда Петр плотно претворят за собой дверь директорского кабинета, закрываю лицо руками, скрывая щеки, алые от гнева и вынесенного на люди позора.

- А вы, оказывается, можете быть стервой, — усмехается Михалыч.

- Приму за комплимент, — бурчу, не торопясь смотреть на мужчину. - Кажется, я устала быть удобной для всех.

- Так держать! Иногда нужно направить фокус на себя.

*

Время пролетает стремительно. Как и обещала директриса – мы не вылезаем из проверок, визитов представителей ГОРОНО и выматывающих душу встреч с делегациями родительских комитетов. При этом, взбаламутившая спокойствие статья уже к вечеру понедельника исчезает с новостного сайта, а в среду выходит короткое, в две строки опровержение, которое, разумеется, остается незамеченным. Камешек, брошенный со скалы, уже обернулся лавиной, и никому нет дела, что в изначальных, запустивших процесс словах не было правды.

Вместо сеансов с учениками я один за другим прохожу тексты на профпригодность и отвечаю на вежливые и не очень вопросы родителей: «Точно ли их деточка не подвергалась насилию со стороны пресловутого «волка в овечьей шкуре»?»

Светка звонит каждый вечер и делится сплетнями из ГОРОНО, долетающими до ее сельской школы. По всему выходит, что Геля зарвалась и прыгнула выше положенного. Ее комментарий поставил под удар не только нашу двенадцатую, но и другие учебные заведения города, и теперь все, затаив дыхания и запасшись вазелином, ждут проверку из Москвы. А Оболенскую, чтобы глаза не мозолила и не сболтнула еще лишнего, отправили на курсы повышения квалификации.

К вечеру среды я выжата и измотана настолько, что впору ехать к профессору Аристову на внеплановую консультацию. Но во всей этой, выедающей мозг кутерьме, есть один несомненный плюс – об Орлове я почти не думаю. Не до того.

А в четверг, когда у меня по плану выходной и запланирована поездке в Зеленогорск к маме, забегаю в школу, потому что обязательно нужно «отсветить лицом» перед какой-то шишкой из областного правительства, и застаю неожиданную картину. В холле, под стендом воинской славы стоит Петр Михайлович в парадной военной форме, со всеми регалиями и орденами, а вокруг мальчишки и девчонки – от старшеклассников до малышей, учителя началки, директриса и даже обе Людмилы – техничка и буфетчица. Слушают, затаив дыхание, ловят каждое слово:

- Эти две «За отвагу» — Вторая Чеченская. А эта побрякушка «За боевые отличия».

- Скажете тоже, «побрякушка», — Люся вытягивает шею, чтобы получше разглядеть. – Такие красивые за подвиги дают только. Небось раненый какого генерала из боя спасли?

- За такое Орден Мужества, — отмахивается Михалыч.

- А у вас есть? – спрашивает мелкий парнишка в очках.

- Вот, — Петр небрежно показывает серебряный крест.

Женщины ахают, а школьники глядят во все глаза, кто-то фотографирует. Вот так просто – забыты неуставные отношения, здравствуй – новый герой. Завтра забудут и это – всякое диво на час.

Звонок на урок заставляет зрителей разойтись, а Петр, замечая меня, сам отходит от все еще восторженно причитающих Люськи и Людки.

- Ольга, разве у вас не выходной? – улыбается так, словно искренне рад видеть.

- Разве я могла пропустить такое зрелище! По какому случаю парад, Петр?

Отвечает серьезно, только в глазах озорные огни:

- Меня же почти к трибуналу приговорили, а у офицеров принято идти на последнее свидание со смертью в лучшем виде.

- Скажете тоже «смертью». Поговорят и забудут.

- А пятно на мундире останется, — теперь он серьезен. – Да и дело пахнет увольнением в запас. Начальство не любит извиняться, а держать рядом тех, перед кем проштрафилось – еще меньше.

Он прав. Даже когда шумиха и проверки пройдут, осадок останется. Нет-нет да всплывет грязью со дна человеческих душ. В таких случаях не увольняют показательно – это означает публичное признание вины. Скорее создадут условия, при которых сбежишь сам.

- Может обойдется? – говорю, и сама не верю.

- Верите в чудеса? – Петр подмигивает, вызывая невольную улыбку.

- Нет. Просто надеюсь на лучшее. А вы?

- А мне достаточно, что мы на одной стороне, — в устремленных на меня глазах теплота и благодарность, и еще что-то далекое, давно забытое, чему не сразу удается вспомнить название. Словно… Словно я ему не безразлична. Не как коллега, а как женщина. Но – это же чистый бред! Смущаюсь, отводя взгляд, и ругаю саму себя -глупости! Просто один хороший человек благодарен другому за дружескую поддержку. А я, видимо, пытаюсь компенсировать измену Орлова, выдумывая себе мужской интерес.

- До завтра, Петр.

- До завтра, Ольга.

Уходя, оборачиваюсь. Он стоит по центру холла – синий китель, золотой ремень, белые перчатки, медали за боевые заслуги. Провожает взглядом. Защитник не на словах, а на деле, в самой своей сути – мужчина до мозга костей.

*

Разговора с мамой я боюсь, как любая провинившаяся дочь. Их отношения с Володей далеки от идеальных, хотя он всегда был вежлив, показательно обходителен и внимателен. Особенно, пока поднимался по карьерной лестнице и был зависим от моего отца, как от начальника и тестя. В отличие от свекрови, моя мама никогда не лезла в дела нашей семьи, заняв позицию: «Главное, чтобы вам самим было хорошо». Но я знаю, ей не нравилось, что девочки больше проводили время с матерью мужа, чем с ней, а мы виделись в основном на семейных праздниках. Все изменилось во время ее болезни, справиться с которой якобы помогли деньги Орлова. Правду про украшения и мою депрессию мама не знает, зато всем рассказывает, какой у нее замечательный зять. А Володька, то ли замаливая грехи, то ли зарабатывая очки имиджа, продолжает раз в год оплачивать «любимой» теще путевку в санаторий. Вот и сейчас мама только что вернулась из Беларуси и была очень удивлена тем, что я могу навестить ее посреди недели.