Кручу в голове грядущий диалог, но так и не знаю, с чего начать. Мама решает за меня. Услышав звук подъезжающей машины, выходит на крыльцо, вытирая руки о запачканный мукой передник:

- Здравствуй, Леля. Расскажешь, как решилась развестись?

Так просто с порога в главную тему.

- Володя звонил?

- Да, — кивает мама, уже подхватывая сумку с продуктами, несмотря на мои протесты. – Городил какую-то бессвязную ерунду. Якобы тебе подружка-Светка мозги запудрила, и ты какого-то ухажера из десантников завела. Бред бредом, но я послушала и решила пока санитаров со смирительной рубашкой не вызывать. Только у любой ссоры два участника, и нет веры одному, пока не выслушаешь второго.

- Тут еще третий есть, точнее, третья, — бурчу, оправдываясь, а мама даже бровью не ведет. Спрашивает как ни в чем не бывало:

- Узнала про его измены?

- Измены? – прилетает как обухом по голове. – Оболенская не первая?

- Понятия не имею. Но такие, как твой муж себе обычно ни в чем не отказывают. Ни в женщинах, ни в других удовольствиях. Так что рано или поздно он бы пошел налево, а у тебя открылись глаза.

- Мам, но если ты так думала, то почему молчала?

- А что бы дали мои слова? Образ тещи-разлучницы? Ты девочка умная, сама со всем разобралась. А скажи я раньше – был бы другой эффект, кроме обиды? Кроме того, Леша запретил мне лезть, перед смертью обещание взял. «В каждом доме – свои устои, — говорил, — раз живут мирно и в достатке, значит, все их устраивает». Вот я и не лезла. Да и, Оль, люди по-разному живут, в самом деле. Что одним – норма, другим – тюрьма и смертный грех. Вон возьми соседку мою – Ирку: ее мужик столько баб перетрахал, что до Москвы раком выставить хватит, а ей хоть бы что! Говорит: «Их ебет, а меня любит. При этом все в дом, все в семью».

- Ага, и хламидии, и гонорею, — фыркаю тихо, но мама улыбается краем рта и продолжает:

- А вот тетка твоя Лида, — ее Аркаша каждую пятницу в говно напивается, сколько я себя помню. Я бы такое терпеть не смогла, а она живет и довольна. Потому что, якобы все мужики пьют, но ее муж хозяйственный и домовитый, детям квартиры справил, ей во всех капризах потакает. А то, что выходные в обнимку с бутылкой проводит, так за все своя плата есть. Словом, Олюшка, может не так и страшна измена твоего Вовки, если в масштабе на жизнь посмотреть?

Впору обидеться, но я с детства знаю этот тон и взгляд. Глаза за тонкими линзами очков глядят испытующе, лукаво, а некогда пухлые и алые, с годами побледневшие и высохшие губы таят ехидный смешок. Мама испытывает, провоцирует на рассуждения. Хочет, чтобы я обосновала ответ и пришла к выводу. Она всегда так вела себя и со мной, и с отцом, а мы вечно попадались на эту удочку, в итоге говоря и делая именно то, что уже давно созрело в ее проницательном мозгу. Лиса, а не женщина, как папа всегда говорил. Даже смотрит с таким же хитрым прищуром.

Скидываю туфли, ощущая ступнями теплые доски пола, и забираюсь с ногами в кресло, стоящее в углу кухни, словно мне опять семь лет и можно тихонько читать книгу, тягая со стола, то горячие сырники, то блины, то пирожки с капустой. Их-то мама и достает из духовки, ставя на расстоянии вытянутой руки. Бороться с искушением выше сил, так же как и держать в себе все, накопленное за годы молчания. Мой монолог о жизни длится две пол-литровые чашки чая с чабрецом и бессчетное множество горячих пирожков, коварно вынуждающих ослабить ремень на брюках. Большую часть мама молчит, изредка удивленно ахая, но не перебивая. Лишь когда я молчу дольше минуты, она ставит на плиту видавшую виды закопченную турку и спрашивает:

- Почему же ты раньше мне ничего не говорила, Леля?

- Наверно потому, что сама только сейчас все поняла, — пожимаю плечами. Слез уже нет – только осознание правильности выбранного пути.

- Тогда не жалей о прожитом и не бойся будущего. Ты молодая, красивая, еще полжизни впереди.

- Да ну, мам… — отнекиваюсь, но она серьезно перебивает:

- Оль, я знаю, о чем говорю. Когда Алеша умер, для меня будто солнце померкло. Не знала, как и зачем жить. Ты уже взрослая, удачно вышедшая замуж, а я словно совсем одна осталась. Даже обрадовалась сперва, когда рак диагностировали – подумала, знак свыше, что болезнь, забравшая мужа, и за мной пришла, а потом… Ты так за меня впряглась, везде возила, билась, что я поняла – рано уходить оттуда, где так любят. И знаешь, сейчас я вторую жизнь живу – для себя. Еще в клинике познакомилась с женщинами – у нас чат, вместе ездим то на экскурсии, то на концерты и мастер-классы. Представляешь, я тут рисованием увлеклась, а до этого со школы кисточку в руках не держала. Пойдем, покажу?

Мы выходим на солнечную террасу, где среди цветочных горшков стоит мольберт, а на стенах картины: натюрморты и пейзажи, цветы и абстрактные рисунки.

- Теперь я знаю, в кого у Анюты художественный талант, — признаюсь искренне, а мама хоть и отмахивается, краснея, явно довольна комплиментом.

- Так что, моя дорогая, ты была хорошей женой, а отличной матерью останешься и после развода. Но видимо, пришло время пожить и для себя, — и она обнимает свою уже давно взрослую дочь, а в груди разливается тепло. Нам всем нужна безусловная, ничем не запятнанная любовь и понимание, несмотря ни на что.

*

В школу в пятницу я прихожу с букетом нарциссов и контейнером домашней выпечки, который мама собрала в дорогу, словно ехать мне не полчаса по шоссе, а десять суток до Дальнего Востока. К большой перемене количество пирожков уменьшается вполовину и, судя по довольным лицам детей, терапевтический эффект у маминой стряпни значительно выше моих профессиональных навыков психолога.

А когда звонок на шестой урок знаменует для меня конец непростой рабочей недели, слышится стук в дверь. Не умея видеть через стены, узнаю – так четко, точно отбивая азбуку Морзе, во всей школе стучится только один человек:

- Входите, Петр! – ловлю себя на мысли, что рада его видеть. Но завхоз мнется на пороге, точно не решаясь переступить. Что-то новенькое и неожиданное в поведении бывшего военного.

- Пирожок будете? – заманиваю едой, для усиления рекламного эффекта добавляя, — домашние, мама вчера напекла. Я вкуснее ее стряпни ни в одном ресторане мира не встречала.

Но Михалыч тушуется еще сильнее. Хорошо хоть заходит, осторожно прикрывая за собой дверь. Начинаю напрягаться, уж не плохие ли вести скрываются за необычным поведением. Кажется, тут нужны не пирожки, а реальная помощь психолога. Вскакиваю, одновременно пододвигая ему стул.

- Рассказывайте! – уже всерьез волнуюсь. Что, если его все-таки уволили? Или последствия статьи вышли за пределы школьных сплетен?

- Я на рыбалку завтра собрался, — сообщает мужчина таким тоном, точно будет не рыбу ловить, а совершать преступление. Слушаю, — недоумевая, отчего в голосе Петра сплелись неуверенность и тоска.

- Мне природа помогает со стрессом справиться.

Киваю:

- Мне тоже.

Улыбается, будто именно это и хотел услышать.

- А вы любите рыбалку, Ольга?

- Не знаю, — отвечаю честно. – Последний раз почти тридцать лет назад окушков ловили вместе с отцом.

Энтузиазм на лице Петра гаснет. Он даже голову опускает, будто получил отказ на свидании. А до меня доходит: он и правда приглашает меня на рыбалку? Жарко сдавливает грудь необъяснимое волнение.

- Но, если честно, мне бы хотелось попробовать, — слова вылетают сами, прежде чем успеваю их обдумать. Михалыч резко поднимает голову, глаза загораются. Да он и правда приглашал!

- Тогда… — делает небольшую паузу, словно подбирая слова, — может, поедете со мной?

Замираю. В голове тут же всплывают мысли: «А что скажут люди? Вдруг это выглядит как свидание? А что, если Володя узнает?», но прогоняю их, тряхнув головой – пора направить фокус на себя, Петр прав!

- Только если вы уверены, что я не буду мешать, — отвечаю осторожно.

Михалыч хмурится:

- Мешать? Вы шутите? Я просто… — он вдруг замолкает, а потом с улыбкой признается: — Боюсь, что в одиночестве начну думать о всякой ерунде. А с вами будет веселее.