- Остальные-то еще хуже. Даже Михалыч вон и тот… — продолжает страдальчески философствовать Люська, но я прерываю:

- Что – Михалыч?

- Ой, Ольга Алексеевна, а вы что ж, не читали что ли? Вчера в новостях было – как он в армии…

Слушать пересказ статьи, разбавленной похмельными домыслами, нет никакого настроения:

- Я вы верите?

- А что ж не верить-то, раз в газете написано? Все мужики одинаковые!

- Но не обо всем можно делать вывод на основе чужих слов. – Звучит резче, чем от меня привыкли слышать в школе. Оттого техничка внезапно смолкает и одаривает неодобрительным взглядом. Но мне плевать.

- Дмитриев уже пришел? – получив вместо ответа пренебрежительный кивок, ухожу в сторону подсобки завхоза.

Но там заперто. Обнаруживается бывший десантник у черного хода с незажженной сигаретой в зубах.

- Петр? – окликаю, не дойдя до вытянутой по стойке смирно фигуры несколько метров.

- Здравствуйте, Ольга Алексеевна.

- Просто Ольга, мы договаривались.

Кивает, но отводит взгляд. Стоит, почти не шевелясь, смотря перед собой в одни ему известные дали. Статуя – не человек. А доверительное, душевное спрятано под броню. Наверно, я не должна заводить этот разговор, но – поведение Орлова возлагает на меня ответственность, как хулиганство невоспитанного ребенка на родителей.

- Хочу, чтобы вы знали – мне искренне жаль, что ваша репутация пострадала из-за отношения ко мне. Если я могу чем-то помочь…

Договорить не успеваю – Михалыч разворачивается резко, как по команде «напра-во!».

- Я не мастер разговорного жанра. Вы сами видели в парке. Думаете, СМИ врут?

Пожимаю плечами:

- Я им не верю.

- Зря. Тем правдивее звучит ложь, чем больше в нее намешано истины. После развода я действительно пил и много. Был не сдержан в словах и делах. В определениях лентяев и слабаков не скупился. Наряд вне очереди мог впаять за форменную ерунду. Руки, правда, особо не распускал. Но однажды влепил оплеуху особо борзому салаге, чей папаша был какой-то шишкой в Москве. Так что, на этого писаку мне за клевету не подать.

- Уверена, у ваших поступков есть объяснение…

- Ольга, объяснение есть у всего – от убийств до предательства. Вы, психологи, готовы к каждой мерзости подобрать травму детства. Не ищите мне оправдания. Это мой крест, и я несу его с той честью, что еще осталась.

- Вы честный человек, Петр Михайлович.

- А вы — добрая женщина, Ольга Алексеевна. Но там, где правят деньги и власть, честности и доброты бывает недостаточно.

Он открывает и придерживает для меня дверь. Мы идем по школьному коридору не под руку, но рядом, и, мне кажется, или гул голосов при виде нас стихает на несколько тонов, превращаясь в перешептывание сплетников?

- Ой, Михалыч, а я вас везде обыскалась! – раскрасневшаяся секретарша чуть не врезается в нас, вылетев из-за угла. – Поднимитесь в кабинет директора, срочно!

Отставной военный кивает – приказы старшего по званию не обсуждаются, но едва он успевает сделать шаг, как я в почти бессознательном порыве останавливаю, схватив за рукав.

- Я с вами.

- Ольга, это не ваше дело, — звучит не грубо, а с неожиданной теплотой.

- Ошибаетесь, Петр. Как раз, очень мое.

*

В кабинет директора я вхожу первой и с порога иду ва-банк:

- Валентина Павловна, у меня есть все основания полагать, что за кляузой в газете стоит мой муж. Мы с Орловым разводимся.

Второй раз говорить о разводе вслух уже легче. Директриса аж подпрыгивает в кресле, забывая всю подготовленную для отчитывания Михалыча речь. Петр за спиной громко хмыкает. Видимо, мой экспрессивный напор и для него неожиданность.

- Что?! Почему? Как, Ольга Алексеевна? Вы же такая идеальная пара!

Все – не до дисциплинарных взысканий, когда подвезли горячие сплетни. Но радовать подробностями я не готова.

- Разошлись во взглядах на честность и будущую жизнь. Так бывает – дети вырастают, любовь проходит и оказывается, что совместный быт и привычка недостаточны, чтобы жить вместе. – (И откуда только такая уверенность в голосе? Где она пряталась четверть века?)

Валентина Павловна кивает с явным недовольством: мне еще предстоит допрос с пристрастием о причинах развода с «лучшим мужчиной города», но сейчас должность обязывает сохранить хотя бы видимость профессионализма:

- Не понимаю, каким образом ваша личная жизнь связана с послужным списком моего зама по АХЧ?

Михалыч выходит вперед, пытаясь принять удар на себя, но этот мужчина уже сделал для меня больше, чем можно было ожидать от близкого друга, не то что от едва знакомого коллеги. Теперь моя очередь:

- В эту пятницу мы с Петром Михайловичем случайно встретились в парке, куда пришли на концерт. Муж застал нас вместе, приревновал и устроил сцену, в ходе которой попытался силой заставить меня поехать с ним. После того как наш завхоз за меня заступился, Орлов пообещал устроить ему проблемы и вот, через два дня выходит эта статья, в которой нет ни имен очевидцев, ни фамилии репортера. Вы заметили, что она не подписана?

Директриса не отвечает, задумчиво стуча пальцами по лакированному столу. А я продолжаю, потому что терять мне, по сути, нечего: полставки педагога-психолога не та должность, за которую держатся мертвой хваткой. Почему-то я уверена, что с увольнением разберусь, а вот если из-за меня пострадает невиновный, а я промолчу – точно никогда себе не прощу.

- Валентина Павловна, скажите, я упустила момент, когда Оболенская получила психологическое образование? Мне уже освободить кабинет для сеансов, которые Ангелина Юлиановна планирует проводить с вымышленными жертвами, пострадавшими от морального и физического беспредела?

Директор дергается, как от пощечины и цедит через сжатые зубы:

- Вам прекрасно известно о профессиональных качествах вашей коллеги. – Ответ, указывающий на родственницу Оболенской в ГОРОНО и связанные руки руководства школы. Хочешь сохранить место – терпи. Но я терпела двадцать пять лет. Хватит. Шагаю вперед, упираюсь в широкий стол и медленно, с расстановкой спрашиваю:

- Вам уже поступил приказ уволить меня или Дмитриева?

От такой прямолинейной наглости из кабинета будто выкачивают весь воздух. Директриса краснеет, безмолвно открывает и закрывает рот, а Михалыч точно провод под напряжением, тронь – и шарахнет разрядом.

- Ольга Алексеевна, никто никого увольнять не планирует, — наконец у нее получается совладать с собой. – Но войдите в мое положение: родители истерят, сверху давят, коллектив недоумевает. Нам нужно снизить градус напряженности…

- Пригласите Оболенскую, чтобы закрепила диплом с отличием на практике! – не сдерживаюсь, но и не жалею о сорвавшихся словах.

Валентина Павловна отмахивается продолжая:

- Я лично проведу тщательное расследование. В конце концов, статья в первую очередь поставила под сомнения мои навыки, как руководителя, предположив, что во вверенной мне школе может твориться черт знает что! – в искреннем порыве она откидывается на кресло и обводит нас взглядом уставших и покрасневших, как от бессонной ночи, глаз.

- Ольга Алексеевна, скажите мне, как психолог, за три года вашей работы в должности поступала ли к вам хоть одна жалоба от родителей или учеников на зама по АХЧ за неподобающее поведение, действие или высказывание?

- Нет.

- Петр Михайлович, скрывали ли вы, сознательно или нет, какую-то информацию о вашем прошлом при поступлении в заведение, работающее с детьми?

- Нет.

- Хорошо. Пока достаточно. Но готовьтесь, что это только начало. Нас замучают комиссиями и проверками. Пойдем на опережение: Ольга, подготовьте психологическую характеристику на Дмитриева, а вы, Петр Алексеевич, попробуйте собрать видео с камер наблюдения, где одновременно с вами присутствует хотя бы один ученик.

Киваем мы с Михалычем синхронно.

- Что же касается Оболенской, — начинает директриса и внезапно расплывается в приветливой улыбке, — доброе утро, Ангелина! Что-то вы сегодня рано!