— Кончай, сейчас. Ты должна кончить на мой член. Запомни его, — приказывает он.

Моё тело и так напряжено. Я щипаю себя за соски, подаваясь назад, насаживаясь на него. Доминик целует мою щёку, и я поворачиваю голову, впиваясь в его губы.

— Кончай, Лейк. Кончай, облей меня. Давай, — его рука опускается к моему клитору, и он трёт его.

Я стону ему в рот, задыхаюсь, когда на меня накатывает очередной долгий оргазм. Он расщепляет моё сознание так резко и так сильно, что я разлетаюсь на кусочки, стискивая его член. Доминик быстрее входит в меня, его рука перемещается на моё горло, и он сжимает его. Мне не хватает воздуха, я захлёбываюсь, а он целует меня. Заставляет умереть, и мой оргазм не прекращается. Он такой долгий. Я умираю… у меня кружится голова, лёгкие болят.

— Да… блять, Лейк… да… — Доминик кончает, ослабляя хватку на моём горле. Он входит в меня до основания, прижимая к себе. Я хватаю ртом воздух, пытаясь вернуться в себя. Но это невозможно. Моё тело превращается в желе, когда мы падаем на кровать потные и в эйфории. Доминик прижимает меня своим весом к постели, и я готова умереть. Это прекрасно. Это так хорошо.

Моё тело лишается веса Доминика. Он перекатывается с меня, часто дыша.

— Ладно, я признаю, что слишком стар, — шепчет он.

Хихикая, поворачиваю голову и пихаю его ладонью в плечо.

— Поверь мне… ты был лучшим. Мне нравится твоя старость, — улыбаюсь ему.

Доминик улыбается и прикрывает глаза.

— Неужели, это всё? — спрашивая, приподнимаюсь на локте и касаюсь его влажной груди пальцем. Я кружу рядом с его соском.

— Нужно принять душ, и будет новый заезд, — Доминик обхватывает меня за талию, и я со смехом оказываюсь лежащей на нём.

— Итак, ты убил своего человека, или это был наёмник Джеймса? — интересуюсь я, мягко целуя его в колючий подбородок.

— Второе.

— И какие будут последствия?

— Никаких. Мне насрать, если честно. Джеймс охуел в последнее время, — фыркает Доминик. — Это я помог ему стать тем, кто он есть. Я же могу его уничтожить.

— Ты хочешь поговорить об этом? — хмурюсь я.

Конечно, мы могли бы и дальше вести лёгкую беседу, но всё слишком плохо и слишком болезненно для него. Я слышала последнюю часть разговора, потому что успела подойти ближе, когда заметила, как меняется настроение Доминика. Я не уверена, что это кто-то увидел, но уже изучила Доминика. Когда он смеётся, а его глаза холодные, значит, кто-то попал, кто-то роет себе могилу, и должны быть причины именно в сути разговора.

— Что ты слышала? — Доминик напрягается и толкает меня в сторону. Ну, привет.

— Про Иду и то, что она сдала тебя. Она рассказала твои секреты, — сухо отвечаю. — Ещё раз меня так оттолкнёшь, я тебе член отрежу, и я не шучу.

Доминик садится на кровати и трёт ладонью своё лицо.

— Я не должен тебе доверять, Лейк. Как бы мне ни хотелось этого, я не могу. Посмотри, что я уже наделал. Я доверился Иде, и она стала шлюхой Джеймса. Прямо как её мать трахалась с Грегом. Блять… Лейк, я в такой заднице. Я не знаю, как из неё выбраться. И никто мне не подскажет.

Меня ранит не то, что он боится доверять мне, в этом я как раз понимаю его. Меня ранит, что он так жесток к себе. Доминик не видит того, что вижу я. Он наказывает себя за всё, буквально за всё, и это длится долгие годы. Это не лечится, но всегда есть варианты, чтобы нормально жить с этим.

— Доминик, — кладу ладонь ему на плечо и глажу его. — Ты можешь молчать, ничего не говорить мне, но… ты просто должен знать, что я не предам тебя. Я могу вытерпеть муки и даже пытки. И также я не настаиваю, просто знай, что я… я рядом, и всё. Если буду тебе нужна, то буду рядом. Нет так нет. Будем играть в похотливые игры. Я в душ. Присоединяйся, когда будешь готов.

Поцеловав его в плечо, спрыгиваю с кровати, хотя мои ноги ещё ватные. Включив свет в ванной комнате, вхожу в душ и настраиваю воду. Я стою несколько минут под тёплой водой, дав своим мышцам немного успокоиться. Вздрагиваю, когда по моей талии скользит ладонь Доминика. Он встаёт позади меня и просто прижимается ко мне. Я полностью расслабляюсь рядом с ним. Я никогда не расслаблялась так с мужчиной и никогда не отпускала контроль. Даже с Рубеном я была напряжена. Я боялась его, а Доминик… он сильный и слишком раздроблённый внутри. Для меня быть сейчас рядом с ним сложно, ведь через несколько часов я брошу его, как бросили его все. Он расценит это как предательство, но только я буду знать, что делаю это из-за приближающейся катастрофы влюблённости в него. Я не могу позволить себе этого. Я и так отдала ему больше, чем следовало.

И вдруг Доминик начинает говорить. Просто говорить тихим и спокойным голосом, словно исповедуется. Мы стоим под душем, он продолжает обнимать меня, положив голову на мою макушку, а я слушаю. Он рассказывает мне о Мигеле, который оказывается Михаилом Фроловым и племянником его лучшего друга Грега. Того самого Грега, который и втянул его в преступный мир. Доминик не хотел быть хуже и поэтому пытался переплюнуть Грега. И я чувствую боль, отчаяние и сожаление в его голосе, пока он рассказывает, как верил Грегу и любил его. Грег был ему братом, его семьёй. И Грег его предал. Он подставил его, пытался убить, травил, специально трахал его жену и не скрывал этого. Он даже трахал его любовницу. Грег пытался забрать у него всё из-за зависти. Я знаю. Другого объяснения быть не может. Грег касался сына Доминика, трогал его. И именно он подсказал жене Доминика, как можно его уничтожить. Забрать сына, сделать из него шлюху, трахнуть его, причинить боль. Это так ужасно. Я сдерживаю рыдания, которые рвутся из меня. Я сдерживаю их, но слёзы сдержать не могу. Они катятся по моим щекам, смешиваясь с водой. Доминик продолжает говорить, и у меня болит даже мозг, когда он рассказывает историю своей дочери и Мигеля. Историю отношений Роко и Дрона. Рассказывает о появлении Иды и Энзо и о том, как он хотел быть нормальным отцом, подходящим отцом. О том, как он боится, что его больше не примут. И этот поток слов не прекращается. Он разрывает меня на части от боли за него. Доминик сломлен внутри. Он запер себя за холодными стенами, только бы не было больно. Только бы его больше никто не отверг, не предал, не подставил. Самые близкие люди сделали это с ним. Отец ненавидел Доминика, пытался убить. Он убил его мать, вынудив Доминика отомстить, и стать хуже его. Убивать, убивать и снова убивать. Доминик научился получать удовольствие от убийств и жестокости, принимать её, как своё имя. И это так страшно. Страшно, что никто не хочет понять Доминика. Он одинок. Он всегда был одинок и постоянно старался минимизировать боль своих детей. Но он делал только хуже. Доминик рассказывает о своей дочери и о том, как подставила её мать. То, как умерла его жена, и это просто… нет слов. Кажется, что моё сердце просто не может вытерпеть всё это. Мне так больно за него. Больно, оттого что его бросили тоже одного. Бросили вариться в этом аду и сделали врагом, а он лишь защищает себя из последних сил. И я слышу в его голосе огромное желание любить своих детей, дать им всё, сделать их счастливыми, но пока между ними стены, огромные стены из страха снова всё испортить, опять ударить дочь, увидев в ней свою жену. Страх отдать сына в руки Дрона, ведь он может тоже причинить боль Роко. Такой страх и такая любовь своих детей убийственны. Любовь через боль, потому что другому Доминика не научили, не показали ему, ничего не рассказали.

Достаю из духовки новую партию капкейков и даю им остыть, когда Доминик, ещё сонный и с обёрнутым полотенцем вокруг бёдер оказывается позади меня.

— Надо же, ты ещё здесь, — усмехнувшись, он тянется пальцем к крему, и я бью его по руке.

— Даже не думай, — рявкаю я. — Нельзя трогать крем, ты его испортишь. На столе стоят готовые, их ешь, а эти не трогай. Это для Энзо с блёстками и ночным небом. И доброе утро.

Поворачиваюсь и чмокаю его в подбородок, возвращаясь к капкейкам.

— Так почему ты здесь, Лейк? — Доминик хватает один из капкейков со стола. Облокотившись о кухонный уголок, он слизывает крем.