— Это не так, Доминик. Это не так. Ты боролся за них. Ты пережил страшное, как и они. Но они не знают правды, Доминик. Ты должен им рассказать правду. Должен. Ты пытался защитить их от боли, как нормальный отец. Ты защищал их таким образом. Ты уже отец и любишь своих детей. Ты не уничтожил их. Они живы и рядом с тобой. Послушай, Доминик, — подхватываю руками его лицо и вглядываюсь в потемневшие от боли глаза. — Они уехали от тебя, как только стали совершеннолетними?

— Нет. Я пытаюсь их выгнать, а они не уходят.

— Знаешь почему? Потому что рядом с тобой безопасно, Доминик. Ты их отец, и они любят тебя. Они рядом с тобой и выбрали тебя. Хотя они могли уйти, бросить тебя, сбежать, но остались, потому что ты им нужен до сих пор. Ты их отец, и никто этого не изменит. Они с тобой, потому что подсознательно знают, что ты им поможешь и примешь их, какими бы они ни были, какие бы ошибки ни совершили. Ты их уже принимаешь, только вот эти боль, сожаление и чувство вины не дают тебе увидеть, что ты уже для них герой. Ты любим ими. Ты любим. И ты любишь их в ответ. Просто любишь по-своему, опасаясь, что люди увидят твою слабость и будут использовать её против тебя, как это уже однажды было. Твои дети не просто твоя слабость, Доминик, они ещё и твоя команда. Неужели, они не придут к тебе на выручку? Они придут. Точно придут. Главное, не забудь попросить их помочь. Попробуй, и ты увидишь, что они первыми придут и отомстят за тебя, потому что ты их отец, и они тебя любят. Они неглупые, это же твои дети, Доминик. Ты умный и смышлёный засранец, они всё видят и понимают, только боятся показать это, потому что считают себя неправильными для тебя. А ты считаешь то же самое по отношению к себе. Кто-то должен разорвать этот круг, Доминик. И этот кто-то ты. Сделай шаг к ним, и они сделают два к тебе. Сделай два, они сделают десять. Ты не понимаешь, насколько это важно для детей. Это очень важно. И пока родитель стоит на месте, дети боятся, ведь родитель для них пример. Рискни, ты же любишь адреналин. Прокатись на американских горках со своими детьми в этот раз. Позволь себе упасть, а потом взлететь вместе с ними. И вы взлетите ввысь вместе, — улыбаясь ему, глажу его по щеке.

Он оказывается такой красивый, такой сильный и такой храбрый. Он невероятный человек. Скрытый и горюющий, умеющий чувствовать и любить. Он даже не подозревает, что на самом деле находится в его сердце, а там много боязливой любви к своим детям. И это меня так притягивает. Так увлекает. Так возбуждает.

— Хм… мне больно.

— Конечно, тебе будет больно после такого, — отвечаю, перебирая пальцами его волосы.

— Лейк, ты давишь коленом на мою рану, — Доминик выгибает бровь, и я охаю, скатываясь с него. — Но я был не против, пока ты сидела на мне. Это приятно. Можешь болтать об этом дерьме сколько угодно, только сиди на мне, пока я не кончу. Хочешь, расширим условия сделки?

У меня внутри всё леденеет от лёгкого и заигрывающего тона Доминика. Глаза снова пустые. Эмоции скрыты. И передо мной хищник, который поймает. Он уже поймал меня в чёртову ловушку зависимости. Нет… нет, нельзя. Я должна уйти. Сейчас же. Уйти. Спрятаться. Теперь он будет цеплять меня за те крючки, которые бросил внутри меня. Нет.

— Чёрт, прости… я… эм… — встаю с кровати, облизывая губы.

Что я сделала? Что я натворила, чёрт возьми? Опять? Опять это грёбаное сострадание к убийце? Опять? А если он соврал? Если это уловка? Если он хочет посадить меня на цепь? Он заманивает ближе, чтобы поймать и убить так, как ему понравится. Не мне. Нет!

Паника собирается внутри моего тела, и я пячусь к двери.

— Лейк?

— Я пойду приму душ, ладно? От меня воняет. Я не успела принять душ. Точно. А потом мы провернём эту штуку с поцелуем, да? Я вернусь через… десять… да, чёрт, пятнадцать минут. Да… да… будь здесь, ладно? Мне нужно подготовиться. Знаешь… подготовиться, помыться. Дай мне… покосить газон. Думаю, на ужин будет что-то… хорошее. Цыплёнок? Поищу муку, — вылетаю за дверь и несусь в ванную комнату.

— Лейк! Мать твою, Лейк!

Закрываю дверь и поворачиваю замок.

Нет. Нет. Нет. Всё хорошо. Всё в порядке. Не думать об убийце, как о человеке. Я не могу жалеть его. Нет. Но это так страшно. Так ужасно. Это правда? Это всё правда, или же он играет со мной? Опять играет, заманивает, бросает хлебные корочки, чтобы я купилась на новую слезливую историю. Я не куплюсь. Нет. Не в этот раз. Нет. Доминик так быстро переключился с отчаяния, хрипа и страданий к лёгкому разговору, отчего теперь паника накрывает меня с головой. Опять. Это игра. Просто игра. Я должна выйти отсюда. Уйти. Сбежать. Защищаться. Должна.

Отползаю назад, пока не упираюсь в самый дальний угол, жмурясь и растирая свои виски. Нужно прийти в себя. Не верить. Просто слушать. Не верить. Не верить. Не верить.

— Лейк! — удар в дверь вырывает из моего рта крик ужаса. Я резко захлопываю его, чтобы он не услышал. — Лейк, отопри дверь! Лейк, я выломаю её! Открой!

Зажимаю уши руками, сотрясаясь всем телом от страха. На моих ногах появляются синяки, бурые, синие, жёлтые. Моментально. Вот так за одну секунду. Он убьёт меня… теперь он убьёт меня за то, что я раскусила его. За то, что я сбежала. Он убьёт меня. Убьёт… я не хочу умирать. Я хочу жить. Я так сильно хочу жить.

Доминик

Боль — это многослойная история. Сняв одну плиту, ты всегда найдёшь под ней кучу трупов. И это всего лишь одна плита, а под ней ещё целое здание. Самые верхние плиты снимать более безопасно, там свежие тела, пока не особо разложившиеся. Опасно снимать нижние, вонью можно отравиться. Поэтому, когда мне что-то нужно, то я снимаю верхние плиты. Даю то, что, в принципе, все и так знают, только меняю слова, нахожу другие эпитеты, эмоциональную окраску, и никто не может уличить меня в том, что я соврал. Я просто перефразировал, и это честно. Я не нарушил правил. Просто подстроил всё под себя. Этот метод я использую в любом аспекте своей жизни. Если женщине нужна драма, у меня её полно, и я расскажу именно ту, которая откроет для меня все двери. Самые важные для меня двери. Если женщина хочет пожалеть меня, я буду только рад предоставить ей огромное непаханое поле. Лейк не первая, кто пыталась забраться под мои плиты, и уж точно не последняя. Действительно, женщины очень любят лечить нас мужчин, только вот нам это не нужно. Нам это не интересно. Мы живём дальше, похоронив прошлое. И именно из-за женщин наш нормальный уклад жизни разрушается. Так что женщины — зло, которое нельзя пропускать дальше первой плиты. Иначе они похоронят тебя под ними.

— Лейк, — снова ударяю кулаком в дверь.

Конечно, я расстроен. Я ожидал, что Лейк пожалеет меня, точнее, мой член, и я похороню его внутри неё минут на пятнадцать, чтобы снять напряжение. Но Лейк обосрала все мои планы. Она, блять, сбежала в страхе от меня, когда я упомянул своё разрешение, чтобы она меня объездила. Что с этой женщиной не так? Что? Она же не дура. Она, и правда, не дура, но абсолютно ни хрена не понимает, что я и есть для неё тот самый шанс, который поможет ей не только выжить, но и заработать до хрена денег. Я не жмот и умею говорить «спасибо». И это «спасибо» всегда имеет несколько нулей в чеке или яркий блеск бриллиантов, или же прекрасное место для жизни. Но, блять, я так разочарован.

— Я… сейчас выйду, ладно? Мне нужно пару минут, Доминик, — отвечает Лейк.

— Ты в порядке? Что я снова сделал не так? — рявкаю я.

Я буду скрывать от себя то, что меня взволновала реакция Лейк. Буду обманывать себя в том, что мне абсолютно насрать на внезапно появившуюся паническую атаку. И я точно никогда не признаюсь себе в том, что испугался своего бессилия перед закрытой дверью, за которой человек может навредить себе, как делала это Раэлия. Блять. Это просто мой чёртов ад. Почему из всех женщин, которые могли со мной находиться здесь, должна быть та, у которой ненавистное и пугающее меня дерьмо вроде панических атак? Блять. Это нечестно.