Я быстро оделась в темное платье, которое нашлось в шкафу рядом с комнатой. Не траурное, но достаточно строгое, чтобы никто не ждал от меня нежной новобрачной глупости. Волосы собрала сама, без помощи Миры. Чем меньше рук будет надо мной суетиться, тем меньше людей решат, что им можно что-то контролировать.

Когда я вошла в спальню Рейнара, он уже не спал.

Сидел в постели, опираясь на подушки, и смотрел в окно с таким выражением, будто утро лично перед ним провинилось. На столике у кровати стояла чашка с водой. Подноса с настоем не было. Хорошо. Значит, ночью никто не рискнул сунуться мимо моего запрета или ему хватило упрямства послать всех к черту без меня.

— Вы живы, — сказала я, закрывая за собой дверь.

Он медленно повернул голову.

— Разочарованы?

— Нет. Пока это мой лучший аргумент в споре с вашим лекарем.

Я подошла ближе. Лицо у него было серым от недосыпа, тени под глазами легли еще глубже, движения давались тяжело, но взгляд был чище, чем вчера вечером. Уже не такой вязкий. Не такой утопленный в невидимую вату.

Он заметил, куда я смотрю.

— Ну? — спросил он.

— Ну, — ответила я. — После ночи без вашей волшебной бутылки вы выглядите хуже телом и лучше головой. Что и требовалось доказать.

— Благодарю за утренний комплимент.

— Не привыкайте. Дайте руку.

— Вы очень быстро освоились в роли жены.

— Я быстро осваиваюсь в роли человека, которому не нравится, когда пациента превращают в интерьер.

Он все же протянул руку. Пульс был быстрее, чем вчера, кожа — прохладная, пальцы чуть напряжены. Ночью ему явно было нехорошо. Возможно, ломало от отмены очередной дряни, возможно, организм просто пытался вспомнить, как жить без постоянного притупления.

— Тошнота? — спросила я.

— Немного.

— Головная боль?

— Да.

— Судороги были?

— Нет.

— Потеря памяти?

Он посмотрел на меня долго и без удовольствия.

— Пока нет.

— Прекрасно. Уже на редкость скучное утро.

Я отпустила его руку и подошла к столу с флаконами. Ночной настой действительно не обновляли. Но кто-то переставил два пузырька местами и убрал книжку с записями. Значит, ночью заходили. Не для ухода. Для контроля.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказала я раньше, чем успел он.

На пороге стояли Орин и леди Марвен. Как трогательно. Семейное утро началось с визита тех, кому моя спокойная ночь явно показалась личным оскорблением.

Марвен была в темно-синем платье, которое делало ее лицо еще суше и жестче. Орин — собранный, гладкий, с тем выражением, какое бывает у людей, заранее приготовивших мягкий тон и неприятные слова.

— Доброе утро, — сказала я. — Или в этом крыле принято сначала проверять, не сдох ли пациент, а потом уже желать добра?

Молчание вышло коротким, но полезным. Я уже начинала любить утренние паузы после своих реплик. В них люди всегда на секунду показывали настоящее лицо.

— Вижу, вы провели ночь весьма деятельно, миледи, — сухо произнесла Марвен.

— И очень успешно. Ваш племянник проснулся с головой, а не с туманом внутри. Советую запомнить это как клиническое наблюдение.

Орин шагнул к столу, бросил быстрый взгляд на пустое место, где должен был стоять флакон с настоем, и так же быстро вернул лицу ровность.

— Вы вмешались в лечение, не имея ни знаний о природе болезни, ни права принимать подобные решения.

— Ошибаетесь дважды, — сказала я. — Знания у меня как раз есть. А право мне вчера лично обеспечили кольцом и вашим замечательным семейным спектаклем у алтаря.

— Вы не врач этого дома.

— Зато я единственный человек в этой комнате, которому не выгодно держать его полуживым.

Марвен резко повернулась ко мне.

— Следите за словами.

— Я как раз слежу. Это вы нервничаете на правильных местах.

Рейнар молчал. И это молчание было ценнее любой поддержки. Он не вмешивался, не одергивал меня, не делал вид, что все нужно сгладить. Просто смотрел. На тетку. На лекаря. На меня. И, кажется, впервые за долгое время позволял ситуации идти не по их сценарию.

Орин взял со стола другой флакон и аккуратно поставил передо мной.

— Если вы действительно считаете себя вправе спорить, миледи, извольте хотя бы понять, что именно отвергаете. Это средство снимает ночное возбуждение, мышечное напряжение и уменьшает частоту приступов.

— Удобно. А еще, судя по составу, делает его сонным, вялым и зависимым от следующей дозы.

— Вы не можете определить состав по запаху.

— Могу определить достаточно, чтобы понять общий принцип. Но если хотите, продолжим: вы либо очень посредственный лекарь, либо очень полезный сообщник.

Марвен шагнула вперед.

— Немедленно прекратите этот тон.

Я повернулась к ней.

— А какой вас устроит? Благодарный? Плачущий? Может, тон женщины, которая заранее готовится к красивому вдовству? Боюсь, у меня в наличии только этот.

В ее глазах вспыхнула такая ярость, что я почти увидела, как ей хочется ударить меня чем-нибудь тяжелым и фамильным. Очень обнадеживающий признак. Я все делала правильно.

— Эстер, — произнесла она низко, уже не изображая холодную вежливость, — вам следует помнить, из какого положения вас сюда взяли.

Я усмехнулась.

— Во-первых, не следует давить на женщину ее прошлым, если вы сами не хотите услышать о настоящем. Во-вторых, Эстер вы вчера потеряли. Проснулась я.

Орин моргнул. Марвен замерла. Даже Рейнар перевел на меня взгляд чуть резче.

Отлично. Пусть переваривают.

— Миледи, — сказал Орин осторожнее, — если вы плохо себя чувствуете после вчерашнего…

— Не начинайте. Попытка представить меня безумной работает только там, где рядом нет трезвых наблюдателей. А сегодня утром ваш пациент впервые за долгое время сидит с ясными глазами. Неудачный день для такой стратегии.

Я подошла к кровати и встала рядом с Рейнаром так, чтобы Марвен увидела это движение как следует.

— Сегодня он ничего не принимает, пока я не посмотрю все записи целиком, не пойму, на каком основании вы держите его на этой схеме, и не увижу, что именно происходит во время приступов.

— Это невозможно, — отрезал Орин.

— Прекрасно. Значит, начнем с невозможного.

— Вы ведете себя так, будто вам здесь принадлежит право решать.

— А вы ведете себя так, будто вам давно никто не мешал. Привыкайте.

Марвен наконец повернулась к племяннику.

— Рейнар, — произнесла она тем особым тоном, которым женщины говорят с мужчинами, когда хотят завернуть контроль в заботу, — ты понимаешь, что она делает? Это опасная самоуверенность. Она может довести тебя до нового срыва.

Он смотрел на нее несколько секунд. Потом сказал спокойно:

— Вчера ночью я впервые спал без вашего вечернего дурмана.

Орин сжал челюсть.

— Милорд, это временное ощущение. К вечеру станет хуже.

— Возможно, — ответил Рейнар. — Но сегодня мне хотя бы не хочется забыть собственное имя до обеда. Это уже освежает.

Уголок моего рта дрогнул. Не от нежности к нему — от удовольствия видеть, как красиво у некоторых людей рушится чужая уверенность.

Марвен это заметила.

— Вам не следует вмешиваться в то, чего вы не понимаете, — сказала она мне.

— Тогда объясните. Я вся внимание.

— Это семейное дело.

— Как удобно. Обычно этой фразой прикрывают либо кражу, либо насилие, либо и то и другое вместе.

Она побледнела. Орин резко поставил флакон обратно на стол.

— Достаточно. Если миледи намерена отравлять здесь атмосферу подозрениями, я настаиваю, чтобы у лорда оставался хотя бы один человек, действительно понимающий течение его болезни.

— Вы имеете в виду себя? — спросила я. — Как трогательно. Поджигатель очень просит не забирать у него ведро.

Рейнар коротко выдохнул сквозь нос. Не смех. Но уже близко.

Марвен резко развернулась ко мне.

— Вам позволили остаться в этом доме на правах жены, но не хозяйки.

— Не волнуйтесь, — сказала я. — Хозяйкой я становиться не спешу. Для начала мне достаточно перестать быть статисткой при вашем удобном умирающем родственнике.