Уджагорреснет медленно поклонился и поднялся с колена.

— Если умереть на родной земле — это мое право — у меня осталась третья просьба — осторожно начал он.

Дарий взглянул на него исподлобья и улыбнулся, восхищаясь наглостью и бесстрашием египтянина.

— Отпусти Демокеда — позволь ему вновь увидеть море… — Уджагорреснет принял молчание Царя за дозволение. — Найди ему такую задачу, что поможет и твоей империи, и ему, ведь ты мудрый владыка… А если тебе или любому, на кого ты укажешь потребуется помощь искусного врача… — я всегда буду к твоим услугам — развел руками Верховный Жрец.

Они смотрели друг на друга — Царь Царей и Верховный Жрец побеждённой страны, убийца и спаситель, враг и союзник. В гнетущей тишине два взгляда сверлили друг друга, словно стараясь заглянуть внутрь — туда, где обитало все, что важнее любых слов.

— Почему ты не избавился от дряхлого Амасиса и не стал фараоном сам? — наконец спросил Дарий, прищурившись.

Верховный Жрец вздрогнул и помолчал, собираясь с мыслями.

— В этом не было бы Маат — тихо ответил он. — Я не рожден фараоном и не должен был им стать. Я нарушил бы традицию, оскорбил бы богов подобным поступком…

— Боги… — улыбнулся Дарий. — Я слышал, Камбис как-то сказал тебе, что наши боги сильнее… Пожалуй, он был прав! Да! Я сам убил Бардию и захватил власть — тише добавил Царь. — И убил всех, кто стоял на моем пути, потому что в моих глазах они приспешники Лжи, а не Истины. И в этой жестокости, в которой вы нас обвиняете — Дарий закатил глаза — наша сила! И наша мудрость! Делать то, что считаешь Истиной и быть сильнейшим, если ты сильнейшим рожден…

Уджагорреснет смотрел на него и ничего не отвечал.

— Ты невероятно умен, жрец — продолжил Дарий. — Возложив на себя корону Обеих Земель заранее ты, быть может, устоял бы от натиска Камбиса и спас свою страну от судьбы персидской провинции… Но ты не сделал этого! Чего тебе не хватило? Смелости? Решительности?

— Мы по разному понимаем Истину — Царь Царей — и для меня традиции священнее личной воли… — почтительно ответил Верховный Жрец.

Дарий презрительно фыркнул и поморщился, не спуская глаз с его лица, остававшегося невозмутимым. Вновь повисло тягостное молчание.

— Знаешь почему я не сомневаюсь в том, что ты не предашь вновь? — строго спросил Дарий, глядя на застывшего Уджагорреснета. — Почему я верю тебе и знаю, что на этот раз моя вера будет оправдана…?

— Почему, Царь Царей?

— Потому что в этом больше не будет того Маат, ради которого ты всегда жил! Не будет ничего, что могло бы сподвигнуть тебя ослушаться меня или решить дальше идти к своим целям — все они теперь мертвы…

Уджагорреснет едва заметно вздрогнул, а затем кивнул. Сердце его облилось горечью и осознанием, что этот чужеземец прав и понял его куда тоньше и глубже, чем он мог бы ожидать от перса. Чем он мог бы ожидать от кого угодно.

— Ты свободен, — сказал наконец Дарий, отворачиваясь обратно к картам и письмам. — Иди…

Уджагорреснет почти бесшумно зашагал по мягким коврам зала. Он не мог поверить тому, что случилось в этом зале, словно все это было наваждением. Словно он все еще спал и не мог очнуться. Или так решили сами боги? Сет, что обещал ждать его…?

— Эй, египтянин! — властный голос Дария окликнул его у самого выхода.

Уджагорреснет медленно обернулся.

— Тот браслет, что ты носишь, — крикнул Дарий. — С иероглифами. Скажи мне, что там написано?

Верховный Жрец посмотрел на своё запястье. Бронза тускло мерцала в утреннем свете. Холодная, мертвая, тихо хранящая память о том, чего больше нет.

— «Щит Маат не отступает», — прочитал он вслух.

— Хороший девиз! Для храброго воина… — усмехнулся Дарий и, улыбаясь, кивнул.

Уджагорреснет кивнул в ответ и вышел из зала.

***

Уджагорреснет стоял в Саисе у входа в гробницу, которую начали высекать для него тридцать лет назад, когда он еще был молод и верил, что впереди его ждет вечность. Работы прерывались, возобновлялись, снова замирали. Персы, восстание, Сузы, смерть, ложь, возвращение — слишком многое произошло за последние годы. Слишком часто менялись фараоны, возлагавшие корону Обеих Земель на свои головы…

Теперь гробница была готова. Верховный Жрец Нейт смотрел на свою наофорную статую, возвышавшуюся на постаменте перед входом. Лицо его самого, высеченное из тёмного базальта, смотрело прямо перед собой, вдаль — в бесконечность. Глаза из чёрного камня блестели холодно и вечно. В руках статуя сжимала наос с фигурой Осириса внутри — дань древней традиции.

Уджагорреснет медленно обошёл статую, читая символы, искусно вырезанные на камне, испещрив его серую, гладкую поверхность. Его собственная автобиография — его прижизненный отчёт перед богами и потомками.

Главный врач Обеих Земель, казначей царя Нижнего Египта, Верховный Жрец богини Нейт, командующий царским флотом, начальник переписчиков Великих текстов, номарх Саиса, чати — правая рука великих фараонов.… И дальше, столбцы лживого хвастовства, к которому он нарочно приложил руку:

«Великий царь всех чужих земель Камбис пришел в Египет, приведя чужеземцев из всех стран. Когда он завладел страной — они обосновались тут, и он стал великим повелителем Египта, великим царем всех чужих земель. Его величество назначил меня своим главным лекарем и приказал мне оставаться при нем в качестве друга и управляющего дворцом».

«Царь Верхнего и Нижнего Египта Камбис прибыл в Саис. Его величество лично прибыл в храм Нейт. Как и все цари до него, он пал ниц перед ее величеством Нейт. Как и все добрые правители, он принес много добра в жертву великой Нейт, Матери бога, и всем великим богам Саиса. Его величество сделал это, потому что я поведал его величеству о величии ее величества, богини, которая является матерью самого Ра…».

«Я вернул храмам их доходы, отобранные во времена смуты. Я спас многих людей во времена, когда их одолевали тревоги и неизвестность. Я восстановил и преобразовал «Дома Жизни», где станут постигать мудрость многие поколения врачей. Я составил для царя Верхнего и Нижнего Египта Дария его титулатуру, дабы его имя жило в веках. Я сделал так, что Египет процветает под властью Персии, ибо мудрость повелевает выбирать мир, а не войну…»

Ни слова о Петубасте. Ни слова о Хефере. Ни слова а «Щите». Ни слова о яде, вошедшем в кровь Камбиса… — только ложь. Только позолоченная, отполированная, высеченная в камне измена.

Уджагорреснет долго стоял перед статуей, глядя в эти темные глаза, которые смотрели сквозь, мимо него, дальше — в ту вечность, куда он никогда не сможет войти.

— Ты красив, — сказал Верховный Жрец каменному лицу. — Ты очень красив! И ты — самый страшный лжец из всех, кого я знаю!

Каменный Уджагорреснет молчал.

— Я не узнаю тебя, — продолжал он. — Я не помню, чтобы когда-то был таким спокойным... Таким уверенным… Таким мёртвым… — Он протянул руку и коснулся базальтового плеча. Камень был холодным — той особой, глубинной холодностью, которая не согреется никогда.

— Прости меня, — прошептал он, — и толкнул.

Статуя качнулась. Накренившись на постаменте, она замерла на мгновение — и рухнула.

Удар о каменные плиты был глухим, тяжёлым, окончательным. Базальт раскололся. Голова отделилась от туловища, откатилась в сторону и застыла на песке, глядя каменными глазами в небо.

Уджагорреснет стоял над обломками. В груди его, там, где когда-то билось сердце, было пусто и тихо. И, впервые за много лет, почти спокойно.

Верховный Жрец сел прямо на песок, прислонившись спиной к пустому пьедесталу у гробницы, и долго сидел так, глядя на запад, где ладья Амона медленно и вечно опускалась за горизонт.

Вспоминать не хотелось, но память текла сама:

Саис. Библиотека храма Нейт. Пыльные свитки древних папирусов, пахнущие вечностью. Юноша в белой одежде ученика, сжимающий в руках первый медицинский трактат.

— «Учитель, а правда, что сердце — это сосуд»?