— Тоже гость... — горько усмехнулся Демокед. — Вот уже не первый год... С тех пор, как спас Царя Царей от вывиха лодыжки, когда все маги отступили. Он не позволяет мне покинуть Сузы — представляешь? Так что увы, я уже не знаю где грань между гостем и пленником… Хотя, впрочем, мне несправедливо жаловаться на судьбу — здесь я стал человеком весьма богатым — он удовлетворенно хмыкнул. — И все же…

Они стояли друг против друга, разделённые десятью шагами и десятью годами, немало изменившими судьбу каждого. Глядя на бледный шар луны Демокед замолчал, перебирая в памяти тот жаркий, пыльный сезон на Элефантине, когда первый порог Нила еще казался ему краем земли, а будущее — бесконечным.

— Помнишь? — сказал наконец он. — Тогда, у храма Хнума, где бараньи морды смотрели на нас со всех стен, а жрецы тряслись от страха, что болезнь перекинется на Элефантину — ты ведь оказался прав тогда, я писал тебе... Ты спас их…

— Помню — кивнул Верховный Жрец. — Люди засыпали и не просыпались. Но их спас порядок, Маат, а я лишь помог восстановить его…

— Я вскрыл тогда двести тридцать семь узлов за три недели — улыбнулся Демокед. — Но все равно никто из них не выжил... И, хотя я в совершенстве овладел мастерством обращаться со скальпелем…, — он посмотрел на свои руки с рельефно проступавшими венами, — я был не прав… Бесценный опыт правда помог мне в дальнейшем…

— Ошибки тоже бывают полезны, — мягко согласился Уджагорреснет, — что же ты делал все эти годы?

— На Элефантине я провел полгода. — начал Демокед. —Жрецы Хнума дали мне дом недалеко от храма, и каждый день ко мне приводили больных. Не только из Египта — даже из страны Куш. Я резал, сращивал кости, вычищал гной из их ран, учился новому всякий день и думал — вот она, жизнь врача. Делать то, что умеешь, и видеть, как люди встают с постели. А потом я получил письмо от Поликрата с требованием немедленно вернуться.

— И ты не пошёл?

— Не пошёл… — Демокед усмехнулся. — Сказал, что я вольный человек и не служу царям. Глупость, конечно. Через год Амасис умер, Камбис пришёл в Египет, и мне пришлось бежать на Крит, откуда я направился в Вавилон, а потом попал и в Персию — сперва как пленник... — это скверная история! Я собирал знания, растрачивал наследство отца, но приобрел нечто куда более ценное… А ты? Как Верховный Жрец Нейт ты, конечно, остался? Служил Камбису, и выжил…

— И выжил, — подтвердил Уджагорреснет. — В голосе его не было ни гордости, ни стыда. Простое подтверждение очевидного.

— Временами я слышал о тебе, — продолжил Демокед. — В Персеполе говорили, будто могущественный египетский жрец магией спас царю ногу, когда она была безнадежна и её хотели отрезать. В Сардах — что царь осыпал того жреца золотом и сделал своим советником. А в Сузах… — он на миг замолчал. — В Сузах я узнал, что ты был с Камбисом, когда он умер. И что даже ты не смог его спасти…

— Не смог, — коротко кивнул Уджагорреснет. — Открылась старая рана. Кровь не останавливалась. Маги прижигали и молились. Я ничего не мог сделать…

Демокед пристально посмотрел на него. Его взгляд, цепкий как у всякого опытного врача, задержался на лице египтянина чуть дольше, чем позволяло приличие.

— Я думаю — нет болезни, что ты не смог бы излечить, так что ты, пожалуй, лжёшь… — спокойно сказал он. — Но я не спрошу, о чём именно. Я только хочу знать — ты оказался здесь по своей воле?

— Я здесь, — медленно произнёс Уджагорреснет, — потому что Египет еще не таков, каким я хочу его видеть. И потому, что Дарий нуждается в человеке, которому можно доверять…

— Дарий нуждается в талантливом враче, — поправил Демокед. — Как я. Как все мы, кто умеет возвращать жизнь завтрашним мертвецам. Он собирает нас, как редкие амулеты. Смотрит — и не надышится. Но знай наперед — не отпускает…

Демокед отвернулся к парапету, и в движении его было столько усталости, что Уджагорреснет вдруг ясно увидел его — не преуспевающего царского лекаря, а пленника, который тяжело считает дни до свободы.

— Я пытался бежать, — тихо пробормотал Демокед. — Хотел отправиться к Пифагору, нашему старому другу… Меня вернули, привязанным к седлу, словно мешок с шерстью. Дарий не наказал меня — он был счастлив, что я жив! И подарил мне ещё больше золота, ещё больше слуг, ещё больше почёта... Приставил ко мне стражников, которые никогда не спят… — Демокед помолчал. — Иногда мне кажется, что я никогда не увижу моря… — голос его отразил накопленную тоску.

— Увидишь, — возразил Уджагорреснет. — Когда-нибудь — обязательно увидишь!

— Даже ты не можешь этого знать, Верховный Жрец!

— Могу. Потому что я тоже хочу однажды вернуться домой, в Саис…

Демокед обернулся. В его глазах, на миг, мелькнуло что-то похожее на надежду, но тотчас исчезло, уступив место привычной, горькой иронии.

— Пифагор, — вдруг сказал он, меняя тему. — Ты же помнишь Пифагора?

— Помню, — кивнул Уджагорреснет. — Он учил, что мир держится на числах. Что душа бессмертна и переходит из тела в тело, как вода из сосуда в сосуд. Любил говорить о гармонии… — Уджагорреснет улыбнулся. — Как он? Ты получал от него весточки?

— Теперь он учит ещё, что нельзя есть бобы, — рассмеялся Демокед. — И носить шерсть. И поднимать упавшее… У него сто правил на каждый день! Хотя сам он нарушает их все, когда думает, что никто не видит — грек рассмеялся.

— Но ты ведь его уважаешь? — переспросил Уджагорреснет. — Вас что-то связывает?

Демокед помолчал немного, словно размышляя.

— Он как-то сказал мне — продолжил он. — «Ты ищешь истину в разрезанных телах, Демокед. Но истина не в теле. Истина в том, что соединяет тело с душой. А это — число. Гармония. Музыка сфер».

— Я посмеялся тогда. А теперь…

— А теперь?

— А теперь я думаю — а что, если он все-таки прав, этот чудак? Что, если всё, что я делаю — режу, шью, прижигаю, — это лишь подручный труд? Что, если настоящий врач лечит не тело, а душу? — Демокед усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Смешно, да? Хирург, который перерезал сотни гнойников и вправил тысячи костей, сидит в персидском дворце и мечтает о том, чтобы поменять его роскошь на траву у ног философа, да слушать, как тот станет говорить о числах…

— Ты поэтому хочешь в Кротон? Он ведь учит там? — тихо спросил Уджагорреснет.

— Да. Но не только поэтому — хмыкнул Демокед. — Я хочу в Кротон, потому что там пахнет морем... Потому что там говорят по-гречески и не кланяются каждому проходящему вельможе до земли. Потому что Пифагор построил там место, где можно думать, не оглядываясь. Он построил целый культ, представляешь…? Не храм, не святилище, как это принято у других народов — целое сообщество людей, что вместе ищут истину. Они носят белые одежды, не едят мяса, живут подношениями и целые дни проводят в беседах и спорах о том, что никого обычно не заботит. Со стороны — безумцы. А изнутри… Может быть, это и есть свобода…?

— Ты веришь в его учение? — удивился Уджагорреснет.

— Я верю в его право учить. И в своё право — слушать. Или не слушать — выбирать. — Демокед вновь посмотрел на свои руки. — А здесь я окружен драгоценностями и подарками, но у меня нет выбора — нет свободы. Здесь я лишь инструмент. Хороший, дорогой, царский инструмент, которым пользуются, когда болит зуб или гноится рана. В Кротоне я смог бы снова стать просто человеком, стать самим собой…

Уджагорреснет молчал. Прохладный ночной ветер шевелил полы его одежды. Верховный Жрец гадал о причинах, что могли так изменить чванливого юнца, которым он впервые увидел Демокеда в Саисе, незадолго до их отплытия в Верхний Египет.

— Ты думаешь, должно быть, что я глупец, — фыркнул Демокед. — Что это юношеская мечта, прихоть…

— Я думаю, — ответил Уджагорреснет, — что ты единственный честный человек в этом дворце, Демокед — неожиданно сказал он.

Грек взглянул на него удивлённо, и на миг его лицо потеряло горькую складку.

— А ты? — спросил он. — Ты сам — честный человек, Уджагорреснет?