— Выглядит как грязь из Нила, — проворчал Камбис, но его взгляд прилип к кубку. — А пахнет… ну, пахнет ничего… Рецепт пирамид, говоришь? Я видел их — горам из камней нипочем спешка и заботы смертных…
— Их мудрость не терпит спешки, — мягко согласился Уджагорреснет.
— А отчего же тревожиться тебе, ведь ты лишь слуга, исполняющий волю своего господина? — ухмыльнулся Камбис, махнув рукой страже и тяжело присаживаясь рядом с Уджагорреснетом.
Верховный Жрец вновь отпил из кубка и на лице его отразилась спокойная удовлетворенность. То ли он радовался вкусу, то ли так демонстрировал безопасность напитка Царю.
— Я тревожусь за свое будущее так же, как и все мы, твои слуги — вкрадчиво ответил он. — Ведь завтрашний день никому не ведом и, хоть все мы уверены, что ты, могучий Царь Царей, сокрушишь предателя одним взмахом своего копья — мы простые люди и всем нам…
Не дослушав, Камбис приблизился и резким движением выхватил кубок из рук жреца.
— Мудрость? Завтрашний день? Плевать мне на завтрашний день — уже сегодня я окружён шакалами, что лишь ждут, когда лев оступится! — рявкнул Камбис.
Еще раз подозрительно взглянув на кубок, он решился и отпил большой глоток, задержав напиток во рту, чтобы лучше распробовать. Брови его поползли вверх.
Первая волна пивной горечи сменилась теплом, которое разлилось от желудка к конечностям. Сделав еще один могучий глоток и осушив до дна Камбис закатил усталые глаза к небу и ощутил, как медленно затихает тревога под его рёбрами. Слишком крепкий для обычного пива, напиток щекотал глотку и владыка персов почувствовал, как напряжение в его висках стало отступать. Он удовлетворенно выдохнул крохотное облачко пара в остывающий воздух. Знойные днем, ночью эти земли удивительным образом умели остывать — становилось холодно.
— Ещё! Налей! И себе! — отрывисто приказал Камбис, возвращая кубок. — Я не пью один, как пьяница в канаве…
Уджагорреснет почтительно склонил голову, достал второй кубок и наполнил оба до краев.
— За здоровье и спокойствие твоего сердца, Царь Царей — он протянул Камбису и немедленно отпил сам.
Следующие дни похода обрели новый, двойной ритм. Днём — бешеные скачки под жарким солнцем, рёв коней и хлёсткий песок, застилающий глаза. Вечером — привал, холод и Камбис, всё чаще, направлявшийся к шатру египтянина. Беседуя с мудрым жрецом о природе власти, о предательстве, о силе и бремени трона, Камбис сам не замечал, как жадно пил «напиток фараонов», выпивая на каждую порцию Уджагорреснета две, а то и три. Под действием пива и умиротворяющих бесед, тяжкий камень его подозрений будто превращался в песок, который ещё можно было просеять, разобрать. Отдыхая здесь от собственных жен, наложниц и вельмож, Камбис убегал от себя самого.
Как-то вечером, когда звёзды вновь усыпали чёрный бархат неба, растянувшийся на подушках Камбис жестом, лишённым прежней резкости, указал Уджагорреснету на кубок.
— Ты говоришь, жрец, будто это лекарство для печени, так? А я говорю — для трона. Мои маги твердят о благодати Ахурамазды. Военачальники — о силе копья. Но никто не говорит о тишине — тишине здесь, — он многозначительно ткнул себя пальцем в лоб. — Чтобы за лестью видеть правду, чтобы ясно смотреть в будущее — всякий Царь должен видеть своих слуг насквозь — прямо через кожу и рёбра смотреть в их сердца! А жестокость… — Вы, египтяне, считаете нас такими, но жестокость — не главное. А главное — знать, когда её применить, а когда воздержаться! Вот чего не понимал мой отец... Он был слишком великодушен к побеждённым! И вот к чему это привело…
Подливая из кувшина, Уджагорреснет кивал. Его собственный кубок был полон — он пил не спеша, но пьяный Камбис давно не смотрел за ним так пристально, чтобы это стало ему ясно.
— Фараоны Верхнего и Нижнего Египта, чьи имена живут в вечности, оставили нам одну мудрость — тихо рассуждал Уджагорреснет — сила вязать и развязывать — в понимании потоков. Так учит и великая Нейт, что соткала наш мир. Когда Великая река разливается — она разрушает, но она же и дарует жизнь. Истинный правитель подобен руслу. Он должен направлять силу, даже разрушительную, на службу себе и своему царству. Убить врага — значит создать пустоту, которую тут же заполнит новый. Обратить же его силу в свою собственную —стать сильнее вдвойне…
— Превратить врага в орудие? — Камбис усмехнулся, и в усмешке этой было больше усталости, чем злобы. — Легко сказать... А если это орудие всегда помнит, что ты его враг…?
— Тогда, о Владыка, — тихо сказал Уджагорреснет, — его держат в руках лишь до тех пор, пока оно полезно. И отпускают прежде, чем оно отсечёт палец. Или находят крепкую руку, которая станет держать его вместо тебя. Как я держал для тебя Египет…
Камбис задумчиво смотрел на пламя. Он почувствовал вдруг, что напиток жреца и странное, почти исповедальное спокойствие их бесед делают его уязвимым.
— В Сузах, — прошептал он, — рука, которой я доверял, уже сжимает нож. И я не буду знать жалости, когда доберусь до предателя Бардии, скормив все, что от него останется голодным псам на улицах… — глаза Камбиса сверкнули злобой, а крепкая рука сжала чашу так, что серебряные борта погнулись. На пол шатра выпал инкрустированный камень, гулко стукнув по деревянному настилу.
— Ты прав в желании своего сердца — тихо согласился Уджагорреснет — к предателям не может быть ни пощады, ни снисхождения. И защищая свою страну — мир, созданный руками твоих предков, нужно быть готовым к самым жестоким решениям. Такова судьба каждого владыки. Такова судьба любого, на чьи плечи боги возложили власть…
Той же ночью в своём шатре Уджагорреснет сбросил льняную одежду, разглядывал в полированном бронзовом зеркале кожу нагого тела. На боку, чуть ниже ребер, проступил лиловый синяк, размером с кулак. На внутренней стороне бедра — туда, где в ногу жреца упирался сучок от грубо сколоченного походного стула — ещё один, бордовый по краям. Верховный Жрец удовлетворённо прикоснулся к ним и погладил, словно кровоподтеки радовали его. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.
Яд — сладкий, заплесневевший клевер — редкостный и коварный — делал своё дело. Он нарушал нечто в самой основе крови, делая её водянистой, не позволяя ей сворачиваться и останавливаться, а каналы тела делая хрупкими, как старый, размокший во влажном воздухе Дельты папирус. Известный лишь Высшим Жрецам из архивов, где хранились записи о падеже коров, наевшихся гнилого клевера — яд был медленным, но верным. Уджагорреснет как-то видел внутренности вскрытой парасхитами коровы, погибшей от загадочной власти гнилого клевера. И сейчас, вспоминая кровавое месиво внутри той туши, он думал о Камбисе, пившем из его кубков так же жадно, как человек, нашедший в пустыне родник.
«Ты убил Аписа и за это я дарую тебе смерть, достойную скотины. От гнили в корме…» — вспомнил Уджагорреснет собственное обещание. Радостное предвкушение охватило сердца жреца, когда он наконец вытянулся на ложе, как всякий египтянин подложив себе деревянный подголовник.
***
В очередном приступе ярости Камбис отшвырнул ближайшего к колеснице «бессмертного» так легко, словно тот был льняной куклой. Растянувшееся в уходящую за горизонт шеренгу войско упрямо брело вперед. Безжизненные земли остались позади и сейчас все чаще попадались мелкие города, немедленно вымирающие, стоило жителям завидеть движущуюся армаду персов. Охваченный новым приступом паники Владыка метался, сетуя на бескрайний путь и утекающее время.
— Плететесь как скот! Прокляни вас Ангра-Майнью — мы идем уже целую вечность, в то время как Бардия там… — ревел он. — Астиаг! Гарпаг! По коням! Мне нужно… движение! Воздуха! На охоту! Пока обоз дотащится сюда — мы славно поохотимся! — Камбис оглашал всех властными криками.
Сопровождаемый ближайшими военачальниками, обезумевший владыка персов умчался с копьём в руке. Висящий на его широкой спине лук подпрыгивал, когда высокий скакун, подгоняемый пятками Камбиса, делал особенно длинные прыжки. Охотясь на бессмысленную дичь, Камбис пытался убежать от призраков, которые плодились в его собственном сердце. И пусть на совсем короткий срок — сердце его в пылу погони могло ощутить покой.
