Старик тяжело поднялся и извинился, что ему нужно встречать и провожать к столу других гостей.
Генерал с облегчением выпил. Настроение у него опять поднялось. Опасность провокации миновала, теперь он мог беззаботно сидеть и пить сколько душе угодно.
— Видите? — снова спросил он священника. Язык у генерала начал слегка заплетаться. — Они нас уважают. Я же говорил, кто старое помянет… Что вы сказали?
— Я сказал, что в таких ситуациях нелегко разобрать, где заканчивается обычай, а где начинается уважение, — ответил ему священник.
— Генералов всегда уважают. — Генерал выпил еще рюмку. — Знаете, что я подумал? — он наклонился к священнику, глаза его при этом лукаво блеснули. — Мне хочется встать и потанцевать.
Священник был поражен.
— Вы это серьезно?
— А почему бы и нет?
Священник, помрачнев, покачал головой.
— Я вас сегодня просто не понимаю.
Генерал разозлился.
— Хватит меня опекать, я не ребенок. Оставьте меня в покое, черт вас побери. Я не хочу, чтобы кто-то мною командовал. Хочу развлекаться.
— Потише, — сказал священник. — Нас услышат.
— Почему за генералами все время кто-то следит? Когда наконец прекратится эта отвратительная практика?
Священник взялся рукой за лоб, словно говоря: этого только не хватало.
— Пойду танцевать, и точка.
— Но вы же не умеете, вы будете выглядеть смешным.
— Я не буду выглядеть смешным. Танцы у них простые. И потом, перед кем я могу выглядеть смешным — перед этими крестьянами?
Священник снова схватился рукой за голову.
Мне сказали, что сегодня в клубе ты расспрашивал именно о нем. Похоже, ты давно его ищешь и не можешь найти. Почему же ты так долго ищешь этого проклятого полковника? Может, он был твоим другом? Ну конечно, он был твоим другом, раз ты его так упорно ищешь. Вечером в селе расспросили всех до единого, ведь все знают, что он гниет в земле где-то тут, рядом, но никто и представить не может, где именно. Ты уедешь отсюда без своего друга, твоего проклятого друга, сломавшего мне всю жизнь. И убирайся отсюда как можно скорее, потому что и ты тоже проклят, как и он. Теперь ты сидишь смирный, как ягненок, и улыбаешься, глядя на танцующих, но я-то знаю, что у тебя на уме. Ты думаешь, придет день, и ты ворвешься в наши края со своей армией, и камня на камне не оставишь, и все сожжешь, и всех убьешь, как это делали твои друзья. Не нужно было тебе приходить на эту свадьбу. Почему у тебя не ослабли колени, когда ты отправлялся сюда? Хотя бы из-за меня, из-за выжившей из ума старухи, из-за меня, горемычной. Но что это? Ты собираешься танцевать? Ты осмелился идти танцевать? Ты улыбаешься? Ты встаешь?! И никто тебя не останавливает?! Прогоните его! Что же вы делаете! Это уж слишком! Грех-то какой!
Пушечным громом ударил барабан. Зарыдала гэрнета, ей вторили тонкими женскими голосами скрипки. Посреди комнаты вспыхнул и начал разгораться танец, сначала танцевали двое, потом трое, потом вся свадьба пустилась в пляс.
Генерал взглянул на танцующих. Потом на священника. Потом снова на танцующих. Снова на священника. На танцующих. На священника. На танцующих. Но…
Генерал поднялся. Теперь уж чему быть, того не миновать. Он стоял, словно оцепенев, собираясь войти в круг танцующих. Ему показалось, что этот круг — пламя огромного костра. Два-три раза он протягивал руки и тут же отдергивал их, словно обжегшись. Танец волчком кружился перед ним. Старик хозяин падал на колени, вскакивал, топал ногой, словно говоря «вот так и никак иначе», размахивал белым платком, отрываясь от своего партнера, крутился и приседал, и казалось, что он вот-вот упадет на землю, словно скошенный острым серпом, затем снова поднимался и снова падал, как от удара молнии, и снова мгновенно воскресал среди раскатов грома. Барабан гремел все яростнее, голос гэрнеты накатывался волнами, будто сдавленно рыдал какой-то великан, и струны скрипок ожили и извивались, как змеи. Ритм барабана все убыстрялся, и теперь сквозь плач скрипок казалось, что начался камнепад в гулкой пещере. Генерал продолжал стоять. У него закружилась голова от этого сумасшедшего волчка, опасного и сверкающего. Он не понял, как долго это все продолжалось. Будто в тумане он увидел на одно мгновение мокрые от пота лица музыкантов, горло гэрнеты, поднимавшееся и опускавшееся в дыму подобно стволу зенитки, закрытые в экстазе глаза танцоров. Потом вдруг барабан смолк, струны скрипок замерли, и все было чудесно, и все это продолжалось бы прекрасно до полуночи, а то и до рассвета, но именно в тот момент, когда все возвращались на свои места, раздался стон. Генерала будто кольнуло что-то. На свадьбе было очень шумно, но, как ни странно, все услышали этот стон. Никто и представить себе не мог, что стон старой Ницы может оказаться таким громким.
— Ой-ой-ой, — причитала она тонким голосом. В воцарившейся вдруг глубокой тишине прекрасно слышен был не только ее плач, но даже ее прерывистое дыхание. Но тишина продолжалась всего одно мгновение. Генерал увидел, как в тот же миг к старухе кинулись люди, там началась суматоха; кто-то выкрикнул что-то, а потом, похоже, эта несчастная старуха, заголосившая вдруг непонятно почему, успокоилась.
Если бы старуха и в самом деле успокоилась, как решил генерал и окружавшие ее люди, все было бы в порядке и, возможно, генерал досидел бы там до полуночи, а то и до рассвета, но дряхлая Ница снова зарыдала. Похоже, никто не мог ее успокоить, но мало этого; она вскрикнула, стоявшие вокруг громко заговорили, и вновь ее вопль заглушил все голоса, и веселье разом оборвалось, словно ножом отрезало. К старой Нице бросились еще люди, мужчины и женщины, и генералу показалось, что чем больше людей собиралось вокруг нее, тем громче она рыдала. Музыканты начали было играть, но старуха заголосила еще сильнее, и инструменты смолкли, словно испугавшись. Генерал увидел, что толпа вокруг нее качнулась, словно что-то ее толкнуло изнутри, и в конце концов старуха вырвалась из нее и очутилась прямо перед ним. Только сейчас он увидел ее изможденное желтое лицо, полные слез вытаращенные глаза, высохшее тело. Что с ней, что ей нужно, почему она плачет? — спрашивал внезапно протрезвевший генерал. Но никто ему не ответил. Люди бросились к старухе, две женщины взяли ее под руки и хотели ее по-хорошему увести, но она закричала, вырвалась и подошла прямо к генералу. Он увидел ее искаженное ненавистью лицо, не понимая, что происходит. Она что-то кричала, отчаянно жестикулировала, вопила прямо ему в лицо, а он стоял перед ней, бледный как воск. Это продолжалось всего лишь какое-то мгновение, затем старуху оттащили от него. Она вновь вырвалась, но в этот раз, вместо того чтобы приблизиться к генералу, бросилась к двери и выбежала наружу.
После ее ухода генерал продолжал стоять столбом, и ему так и не перевели слова старой женщины — никто не подозревал, что священник понимает по-албански. Все столпились вокруг плачущей невесты и побледневшей, торопливо крестящейся хозяйки дома.
— Я вам сразу сказал, — проговорил священник, оказавшийся рядом с генералом. — Не нужно нам было приходить сюда.
— Что случилось? — спросил генерал.
— Сейчас не время. Потом.
— Вы были правы, — сказал генерал. — Я переборщил.
Толпа, казавшаяся вначале многоцветной шумной рощей, превратилась вдруг в суровый зимний лес. Качнулись головы, плечи, руки, тонкие пальцы — словно сухие голые ветки под хлынувшим проливным дождем, а затем над всем этим с резким птичьим криком вспорхнула тревога.
— Что им нужно, зачем они приходят на наши свадьбы? — спросил кто-то из молодых парней.
— Тсс, говори тише, неудобно.
— Что неудобно? — вмешался другой. — У них хватает наглости даже танцевать.
— Мы не можем их прогнать. Таков обычай предков.
— Какой обычай? А что по поводу бедолаги Ницы говорит обычай предков?
— Тише, а то услышат.
— Не бойся, — вступил в беседу еще один, — даже если бы они знали албанский, они не поняли бы, о чем она плакала.
