Оказалось, я ошибалась насчёт сроков, потому что Конвей уже всё для себя решила.

Она набросилась на меня в ту же секунду, как староста щёлкнула выключателем и вышла, оставив нас в темноте, прорезаемой лишь лучами прожекторов со двора.

Она спрыгнула со своей койки и навалилась на мою с такой силой, что у меня вырвался хриплый выдох. Её глаза блестели в отражённом свете, когда она склонилась надо мной, её лицо оказалось в сантиметрах от моего.

Она прошипела, и её дыхание пахло дешёвой зубной пастой и злобой:

— Нам тут шпионы не нужны.

Я резко попыталась приподняться.

Шпионы? Что за бред?

Конвей грубо швырнула меня обратно на матрац. Её пальцы впились в мои запястья, прижимая их к постели.

— Ты меня слышишь, чёрт возьми? Ты здесь уже почти неделю, на базе, и чертовски близко сошлась с Уэстоном. Максвелл мне всё раньше рассказала…

Во мне что-то надломилось. Может, из-за упоминания Уэстона и того, что они считали нас «близкими». Может, из-за того, что это уже который человек хватает меня и давит. Может, из-за того, что моя новая внутренняя установка «пошёл ты» требовала действовать иначе. Именно это взбесило Ника Кёртиса, когда я сказала ему «нет»…

А может, просто потому, что я лежала на этой грёбаной койке, а эта стерва стояла над ней.

Было уже не важно.

К чёрту всё.

Я рванулась, вырывая руки из её хватки.

— Отстань от меня! — выплюнула я сквозь стиснутые зубы.

Она снова схватила меня, сильнее.

— Ну что? — рыкнула она. — Будешь отрицать, что нагло нам соврала? Что пришла только вчера?

Из темноты вокруг стали появляться силуэты. Казалось, половина общежития собралась поглазеть на это представление.

Меня сейчас здесь и убьют.

Нет. Чёрта с два.

Я шлёпнула её по рукам, пытаясь сбросить.

— Я сказала, отстань! Тебя не ебёт, когда я попала сюда…

Её глаза вспыхнули в полумраке.

— Это если ты не грёбаная стукачка…

И тогда она совершила ошибку. Она наклонилась ещё ближе, почти прижалась лицом к моему.

А это была ошибка.

Я с первого взгляда поняла, что Конвей — драчун. Но не поэтому я секунду назад решила не связываться. А потому, что она явно была здесь главной сукой, и злить её было стратегически глупо.

Но теперь?

Ставки взлетели до небес.

И Конвей не знала, что я тоже умею драться.

Наклоняться так близко — было ошибкой. Потому что через долю секунды я собрала все силы и со всей дури ударила её лбом.

Прямо в лицо.

Грёбаный ирландский поцелуй, в самом его классическом виде.

Раздался глухой, влажный хруст. Из её носа хлынула кровь, и она взвизгнула, как подстреленная свинья, отлетая от кровати и падая навзничь. Но она не отпустила меня до конца, и я оказалась рядом с ней, уже на полу. Я всадила ей апперкот прямо под подбородок, заставив зубы щёлкнуть, и занесла правую руку для хука в висок, но в этот момент на меня свалились другие тела — руки, ноги, чьи-то кулаки били по рёбрам, по спине. Конвей поднялась, её босая ступня со всей силы прилетела мне в лицо. В носу что-то хрустнуло, и в рот хлынула тёплая, солёная кровь. Меня сейчас и вправду прикончат…

Нет!

Я изловчилась, схватила Конвей за лодыжку и дёрнула на себя, опрокидывая её. Всё лицо залито кровью, она залепляет глаза, но я сквозь красную пелену вижу её контуры на полу и снова набрасываюсь, нанося яростные, слепые удары куда попало — по рёбрам, по груди, по плечам.

Она кричала, когда дверь с грохотом распахнулась, ворвался свет, и к нам бросились несколько фигур в униформе. Меня оторвали от Конвей и подняли в воздух, мои ноги судорожно дрыгались, всё ещё пытаясь достать её. Чей-то кулак врезался мне в живот, вышибая весь воздух, и я рухнула на пол, задыхаясь, захлёбываясь собственной кровью.

— ХВАТИТ!

Я вся дрожала от адреналина, но этот голос заморозил кровь в жилах.

Полковник.

Он схватил меня за воротник ночнушки и рывком поднял на ноги. Я вытерла рукавом кровь с лица, чтобы разглядеть его. Он выглядел не просто злым — он был на грани бешенства, его обычно каменное лицо исказила какая-то первобытная ярость. Максвелл и ещё одна надзирательница поднимали Конвей. Даже сквозь гул в ушах и боль во всём теле я с диким, тёмным удовлетворением отметила, что ей пришлось ещё хуже: нос явно был сломан, всё лицо превратилось в один синяк.

Хорошо. Чёртовски хорошо…

Полковник тряс меня, как тряпичную куклу, и комната заплясала перед глазами, в висках застучало. Я боролась с надвигающейся темнотой, но, должно быть, вырубилась на несколько секунд, потому что следующее, что я увидела и услышала, было то, как Максвелл и её напарница волокут вырывающуюся и кричащую Конвей из комнаты.

Как чертову истеричку.

Стивенсон — эта дура — решила вставить свои пять копеек.

— Но, сэр, это несправедливо! Вы не можете посадить Ронду в карцер и не посадить МакКейнн!

Я сидела на корточках на полу, и полковник отпустил мой воротник. Поэтому я не видела его лица, когда он заговорил снова. Но я услышала, как всё общежитие замерло в одном, леденящем душу, коллективном вдохе.

— Я могу делать всё, что захочу, девушка, — выплюнул он ледяным тоном, не оставляющим сомнений. — А МакКейнн? Она не отправится в карцер. Потому что я так хочу.

Он сделал паузу, и тишина стала звонкой, как тонкое стекло перед ударом.

— Потому что она моя дочь.

Ник

Сказать, что я «с нетерпением жду» Рождества, было бы чудовищной ложью, приправленной лицемерным оптимизмом, которого во мне не осталось. Потому что что может быть праздничного в клетке? Но старые зэки, отсидевшие здесь больше года, шепчут, что это лучший день в календаре Йока. Относительно приличный ужин, даже если это будет сушёная, безвкусная курица вместо сочной индейки. Фильмы до и после еды на проекторах в столовой. Отсутствие обязательной маршировки из одного угла ада в другой. Возможность просто сидеть, не двигаясь, дышать, не думая о плане, как выбраться отсюда к чёртовой матери. Мы позавтракаем, как обычно, а потом сможем остаться в столовой или разбрестись по комнатам отдыха. Даже патрульные сегодня не такие ебучие — им тоже хочется спокойно провести день.

Всё это означало одно: сегодня идеальный день, чтобы окончательно отшлифовать план побега.

Идеальный день, чтобы допросить МакКейнн.

На этот раз она скажет мне то, что я хочу услышать, или познает на себе все прелести моей благодарности.

Но эти соображения испаряются из моей головы через две секунды после того, как мы втискиваемся в столовую на завтрак. Девчонки уже там, и МакКейнн сидит на том же месте, что вчера, лицом к двери, спиной к стене.

Чёрт побери.

Она сопротивлялась. Её нос слегка смещён от центра, а под глазом уже наливается гематома, обещая превратиться в фиолетово-жёлтый шедевр.

Я прохожу мимо её стола по пути к кухонному люку за кувшинами с водой, и на губах у меня появляется короткая, одобрительная усмешка. Непослушная, непослушная девочка.

Но помимо кривого носа и будущего фингала я замечаю и другое.

Царапины на её костяшках. Чёткие, свежие, говорящие о том, что она наносила удары, и не один. Она дала сдачи. Я узнаю следы рукопашной за версту — в прошлом у меня самого их было предостаточно. Эти отметины остаются, когда ты не просто защищаешься, а бьёшь, снова и снова, встречая кулак с кулаком. У МакКейнн, судя по всему, был полноценный бой, и я готов поспорить на свой рождественский ужин, что её оппонентке досталось куда сильнее.

И есть ещё кое-что. Дело не в её позе — она сидит выпрямившись, будто у неё в позвоночник вставили стальной прут, хотя это я тоже отмечаю.

Нет, дело в том, где она сидит. На том же месте, да, но теперь по обе стороны от неё — пустота. Девчонки, сидящие ближе всех, через несколько мест, бросают на неё взгляды, от которых мог бы загореться лёд, а она делает вид, что не замечает, уставившись в свою тарелку.