Я говорю «нас». Я не имею в виду себя.

Тюремная политика никогда не была моим стилем.

А это именно она, в чистом виде.

Полковник подходит к МакКейнн, кивает солдатам, те ослабляют хватку. Он обнимает дочь за плечи и подводит к трибуне. Подходит к микрофону.

— Как я уже говорил, премьер-министр, — гремит он, — мы не делаем исключений для тех, кого сюда помещаем. Подростки, которые не могут находиться в обществе — это привилегия, а не право! — содержатся в центрах для несовершеннолетних правонарушителей. Никаких «если», никаких «но»…

Премьер-министр многозначительно кивает.

Полковник подводит МакКейнн ещё ближе.

— Включая мою собственную дочь. Мы не проявляем фаворитизма…

Чёрт. Я вчера сказал МакКейнн, что её отец бросил её. Но это? Это буквально.

Ропот на плацу становится громче, когда премьер-министр лучезарно улыбается МакКейнн и пожимает ей руку. Она напряжена, не идёт на контакт… пока Полковник не наклоняется и не шепчет что-то ей на ухо.

И она замирает, будто её ударили током.

Кара

Однажды я прочитала строчку в каком-то рассказе: «Если бы у меня был пистолет, я бы застрелилась прямо сейчас».

Эта фраза крутится у меня в голове, как оса в банке, пока Полковник — мой чёртов отец — наклоняется ко мне.

— Будь мила, Кара, — шепчет он, и его голос — это яд, просачивающийся прямо в мозг. — Или я избавлюсь от тебя, как избавился от твоей матери.

Мозг отключается. Тело замирает, вот так просто.

И я просто стою на сцене, пока премьер-министр пожимает мне руку и улыбается, его слова доносятся сквозь толщу воды. Он говорит о блестящем примере, о лидерских качествах и, возможно, о будущей кандидатке в Патруль, не так ли, полковник?

И тут начинается шипение.

Ник

Когда нас наконец отпускают в столовую на обед, МакКейнн среди нас нет. Менее циничный человек мог бы решить, что её держат подальше, чтобы оградить от гневной толпы, но я не менее циничен, и я думаю, что её заставили обедать с её отцом и премьер-министром.

И толпа действительно гневна. Как и вчера, сегодня нам разрешено говорить в столовой.

И все разговоры — только о предательнице Каре МакКейнн.

Я навострил уши и держу рот на замке, вылавливая каждую крупицу информации. МакКейнн получит по заслугам. Её убьют. Её уже пырнули ножом прошлой ночью — слухи разносятся со скоростью лесного пожара.

К чёрту всё это дерьмо. Людям нужно кого-то ненавидеть, и сегодня эта ненависть сфокусировалась на дочери полковника.

Меня это не касается.

Пока я не замечаю Парсонса и Джеза, сгрудившихся у кухонного люка и быстро переговаривающихся. На лице Парсонса — мерзкое, самодовольное выражение, от которого у меня сжимаются кулаки.

Я остаюсь на месте и жду. Я знаю Джеза — он не удержится.

Конечно, не проходит и пары минут, как он пристраивается на сиденье рядом со мной. Его глаза горят, рот не закрывается.

Парсонс планирует «разобраться с МакКейнн». Разобраться «по-мужски». Так, как ей, шлюхе, наверняка понравится…

В деле уже четверо парней. Они собираются напасть сегодня днём. Нам разрешено свободно перемещаться по столовой и комнате отдыха, как вчера, но после обеда нас выпустят во двор — чтобы полковник мог показать начальству, какой у него здесь «здоровый режим».

Будь то столовая, комната отдыха или двор — у Парсонса есть банда, готовая к атаке.

Они будут ждать, пока МакКейнн не уйдёт в туалет. Фаулер и Стивенсон проследят за ней, обезвредят, а потом впустят пацанов…

— Ты с нами? — спрашивает Джез, и в его голосе слышно и возбуждение, и страх.

Я сжимаю челюсти, не позволяя ни единой эмоции просочиться на каменную маску лица.

Но этой атаки не будет.

МакКейнн — не Анна. Но я не позволю этому случиться у меня на глазах. Не снова.

У меня есть примерный план побега, и я думаю, он может сработать. Но сейчас? Я заберу МакКейнн с собой.

Чёрт.

Чёртова Кара МакКейнн.

Я говорю Джезу, что согласен. Я в деле.

Кара

Это самая роскошная еда, которую я видела за последние месяцы. Но я не могу проглотить ни куска.

Я сижу в кабинете полковника, прислонившись к краю его обеденного стола, пока он, Уэстоны и Марси воркуют вокруг премьер-министра, как гоблины вокруг Саурона. Стол ломится: жирная индейка, три вида картофеля, четыре вида овощей и подливки столько, что в ней можно утопить линкор.

Всё это освещено дрожащим светом свечей, которые Уэстон с горделивой важностью зажигал своей зажигалкой, хотя за окном — день. Я ковыряюсь в еде, пока премьер-министр задаёт вопросы, а я пытаюсь отвечать, пытаюсь казаться сговорчивой. Но он хочет услышать о двух месяцах, что я провела в бегах. С кем общалась, кто ещё был в Вест-Энде, всё, что я могу ему сообщить для их операций.

Моя ложь застревает в горле вместе с куском индейки; я знаю, что отец видит её насквозь. И что будет со мной, когда премьер-министр уедет? Когда на острове останутся только заключённые и солдаты? Когда я сегодня вечером вернусь в общежитие, а Конвей выйдет из карцера? И даже если Конвей и Фаулер не прикончат меня, кто сказал, что этого не сделает мой отец? Ему это сойдёт с рук. Здесь меня никто не будет оплакивать.

Вероятно, полковник раздражён моими односложными ответами, потому что после обеда он отпускает меня. Он, премьер и Уэстоны перемещаются на диваны с кофе.

Поднимается лёгкий шум, когда я неловко опрокидываю свечу на обеденном столе, но меня уже выпроваживают за дверь к капитану Парр, которая ведёт меня обратно в столовую.

— Мне нужно в туалет, — говорю я, голос звучит приглушённо.

Парр хочет отказать мне просто из вредности, но у меня, предположительно, месячные — она не может. Она ведёт меня к ближайшему женскому туалету и заходит следом. Я бросаюсь в ближайшую кабинку и на её глазах достаю из лотка у раковины гигиеническую прокладку — чистую, к счастью.

На этот раз я не проверяю рану. У меня есть только секунды.

Я прячу зажигалку Уэстона в чашку лифчика.

###

Вернувшись в зал, я понимаю — происходит что-то плохое.

И это что-то плохое — я.

Со всех сторон на меня сыплются грязные, ненавидящие взгляды. Я держу голову высоко, плечи расправлены, и бросаю ответные взгляды, полные такого же ледяного презрения. Они не тронут меня без боя. Не убьют, пока я стою на коленях…

Не ища его специально — потому что он мне не нужен, — я нахожу глазами Кёртиса.

Он смотрит прямо на меня. Впервые на его лице нет ни привычной усмешки, ни волчьего оскала. Он выглядит… озабоченным? Напряжённым?

Игра света.

Но его глаза всё равно пытаются что-то мне передать.

Я игнорирую его.

Пошёл ты, Ник Кёртис. Пошёл ты со своими грёбаными планами побега в одиночку…

Проходит около часа, прежде чем он подходит ко мне. Он направляется прямо к моему столику, за которым я сижу одна, как дура, без друзей. Садится напротив, и все взгляды вмиг прилипают к нам.

— Отвали, Кёртис, — рычу я. — Мне нечего тебе сказать…

Я никогда раньше не слышал такого его голоса. Ни насмешки, ни цинизма, ни ленивого сарказма. Его голос тихий, плоский, неумолимый.

— МакКейнн, послушай меня. Заткнись на хрен и слушай.

Я кривлю губы, смотря на него. Но я не собираюсь устраивать сцену в столовой, поэтому жду, какую очередную гадость он выдаст.

Он говорит быстро, отрывисто.

— Ничего не говори. Не реагируй. Но слушай. У меня есть план, как выбраться отсюда сегодня. Сейчас. И ты пойдёшь со мной.

— Ты, блять, издеваешься? — выплёскиваю я.

— Кара, пожалуйста…

Ник Кёртис, который говорит «пожалуйста» таким тихим, настойчивым, лишённым язвительности тоном, что я замираю на месте. Только позже я замечаю, что он назвал меня Карой.

Сердце начинает бешено колотиться, ударяя в рёбра.

Здесь происходит что-то важное. Что-то большее, чем просто побег.

Но то, что Кёртис говорит дальше, — последнее, чего я ожидаю.