Центр для несовершеннолетних правонарушителей Бриджуотера, Великобритания

Я ловлю его образ в тот самый миг, хрупкий и вечный, как осколок стекла, вонзившийся в сознание — он заносит руку, и бутылка с бензином и тряпкой описывает в промозглом воздухе короткую, роковую дугу. Пламя, рождённое в горлышке, отбрасывает на его лицо пляшущие, адские тени, выхватывая из полумрака детали, которые должны были бы пугать, а не гипнотизировать.

Глаза его горят не отражённым пожаром, а каким-то внутренним, яростным светом, безумием чистого, неудержимого освобождения; на щеке и скуле, будто клеймо, проступают сине-чёрные разводы — чернильные пятна недавней жестокости, карта боли, нанесённая чужими кулаками.

И сквозь эту гримасу ярости, сквозь грязь и последствия борьбы, проступает чертовски откровенная, неистовая красота — не приглаженная и безмятежная, а дикая, сломанная, опасная, как сам этот акт поджога, заставляющая сердце замирать не от страха, а от какого-то тёмного, запретного узнавания.

Кара

Ослепительный луч фонаря, холодный и хирургически точный, разрезает тьму и пригвождает меня к месту, застилая зрение белым пеплом — и в этот миг, липкий от адреналина, я с абсолютной, животной ясностью понимаю: меня нашли. Меня выследили. Ловушка, в которую я так беспечно заползла, захлопнулась. Сонная одурь смывается с сознания одним махом, будто кто-то дернул за трос, и на ее место хлещет ледяная, тошнотворная волна чистого ужаса, того самого, от которого, как говаривала мать, я «зеленела кожей». Этот страх опережает зрение, он проникает в кости раньше, чем я успеваю разглядеть их фигуры — лишь огромные, искаженные тени, отделяющиеся от ночного мрака, не люди, а воплощенная кара. И я всем нутром, каждой дрожащей клеткой, узнаю в них Патруль.

Они не дают опомниться, не произносят ни слова. Солдаты, чьи лица скрыты тенью, бросаются вперед, их движения отточены до бездушной эффективности. Чужие руки, грубые и неумолимые, вырывают меня из кокона спальника, швыряют на ноги, которые подкашиваются; мир кружится, не успев обрести форму. Свет фонарей бьет прямо в глаза, выжигая сетчатку, превращая всё вокруг в слепящее белое ничто. Потом — холодный, тупой укус металла на запястьях, щелчок наручников, звук окончательного пленения. Меня грубо заталкивают в зев джипа, и я падаю вперед, ударяясь лицом о грязный, маслянистый пол, впивая носом запах бензина, пота и пыли.

Сандра и Дениз, их доверчивые глупые лица, всплывают в памяти — их уверения, шепотом переданные в темноте: западная часть военной зоны безопасна. Сладкий, предательский яд их лжи теперь горчит на языке.

Они солгали.

Всегда лгут.

Ник

Его голова с глухим, влажным стуком бьется о бетонный пол, и это первый аккорд в симфонии, которую я дирижирую своими кулаками. Второй удар приходится в лицо, я чувствую, как под костяшками моих пальцев прогибается хрящ, слышу хруст, который сладок, как признание. Снова. И снова. Моя рука — это не часть тела, а отдельное существо, поршень, чья единственная цель — вбивать, дробить, стирать эту наглую усмешку в кровавую пасту. Только когда другие заключенные, их руки — щупальца страха и любопытства — вцепляются в меня и отрывают, задыхающегося, от его тела, мир обретает резкость.

Я смотрю вниз, на этого самозваного крутого парня, который теперь всего лишь трясущаяся, хлюпающая масса на полу. Кровь стекает по его разбитому носу, смешиваясь со слюной и грязью, его глаза широко раскрыты, в них плавает животный, неосмысленный ужас. Я наклоняюсь, и плевок, густой, полный презрения, падает ему на щеку. Мой голос, когда я говорю, не мой собственный — это низкое рычание, вырвавшееся из самой глубины глотки, звук, рожденный в кромешной тьме.

— Ты собираешься оставить меня в покое, чёрт возьми?

Его голова дергается в кивке, быстром, истеричном, будто её насадили на пружину, а не на позвоночник. Картина такая жалкая, что во мне вскипает новая волна ярости.

— Я тебя не услышал, — выдыхаю я, и слова обжигают губы.

— Да, — он всхлипывает, и этот звук, этот детский плач, заставляет мои губы растянуться в ухмылке. Узкой, холодной, без единой искры тепла. Мне говорили, что с этой ухмылкой я выгляжу как законченный психопат. Мне плевать. Пусть видят. Пусть боятся.

Я буду править этим проклятым местом, даже если это станет последним, что я сделаю.

Возможно, так оно и будет.

Кара

Джип грохочет по разбитой дороге, его металлическое брюхо дребезжит и скрежещет, подбрасывая мое тело на жестком полу как тряпичную куклу, лишенную воли. Напротив, на скамейке, неподвижно, как изваяние, сидит солдат — его лицо скрыто в тени каски, но я чувствую на себе тяжесть его бесстрастного, лишенного всякой мысли взгляда. Пистолет на его коленях — не просто оружие, это продолжение этого взгляда, черное, холодное, бездушное отверстие ствола, направленное прямо в центр моего существа, обещающее мгновенное, неоспоримое решение. Вместо того чтобы смотреть в эту тьму, я закрываю глаза и сосредотачиваюсь на дыхании — пытаюсь вдохнуть и выдохнуть размеренно, загнать в ритм бешеный стук сердца, который отдается в висках ударами молота, пытаюсь контролировать дрожь, сжимающую внутренности в ледяной комок. Пытаюсь контролировать себя. Потому что мне чертовски, до тошноты, до полного оцепенения, страшно.

Я знаю, куда они меня везут. Знаю так же точно, как знаю узор трещин на потолке своей старой комнаты.

Легко было строить из себя крутую, язвить и бросать дерзкие фразы, сидя у нелегального, дымного костра в компании таких же беглецов, обмениваться байками и с показным безразличием рассуждать, что Патруль не способен придумать для меня ничего хуже того, что уже проделал со мной мой дорогой отец. Это был ритуал, бравада, необходимая ложь, которая согревала лучше огня. Но в тишине, в одиночестве рваного спального мешка, насквозь пропахшего страхом и сыростью, все менялось. Фантомные тени сгущались, шепча на ухо не обнадеживающие сплетни, а холодную правду. Уже несколько недель я просыпалась в холодном поту от кошмаров, живописующих именно этот момент — плен, беспомощность, конец пути. И теперь, когда кошмар стал явью, реальность ощущается не менее сюрреалистично и липко. В ушах стучит кровь, ее медленный, гулкий ритм заглушает все прочие звуки. В горле стоит едкий привкус желчи и невысказанных слов.

Я делаю еще один глубокий, дрожащий вдох. Я могу это сделать. Я должна сохранять самообладание, должна думать не о настоящем, а о том, что будет потом, после того как двери захлопнутся. Потому что пункт назначения мне известен — Йокогама. Не город, не порт, а тюрьма. Крепость из бетона и колючей проволоки, выросшая на отравленной почве страха.

Дорога тянется мучительно долго, а последние километры пролегают по такой ухабистой местности, что меня швыряет о металлические борта, и каждый удар отдается новой волной боли в уже помятом теле. Но всему приходит конец. Двигатель рычит на последнем издыхании и затихает. Грохот сменяется оглушительной, звенящей тишиной. Я ступаю на землю, чувствую под тонкими подошвами ботинок хруст гравия — звук, окончательный, как щелчок затвора. Когда распахивается дверь, слепящий белый свет прожекторов врывается внутрь, разрезая полумрак джипа. Мы во внутреннем дворе, замкнутом со всех сторон высокими стенами, увенчанными колючкой; со всех сторон бьют лучи, превращая ночь в искусственный, беспросветный день. Откуда-то еще исходит неровный, живой свет факелов — их подносят ближе, выжигая сетчатку, выявляя каждую морщинку страха на моем лице.