Дальше — обычная риторика об исправлении и безопасности улиц. Но я слышу главное. То, что касается меня.

— Мы продлеваем ваше пребывание здесь, — говорит полковник, и на его лице появляется та же холодная, садистская ухмылка, что была во время избиения. — До достижения совершеннолетия.

Они оставляют меня здесь. До восемнадцати.

Кара

На следующее утро я взвинчена, как на кокаине, ожидающая удара… и ничего не происходит.

Я принимаю ледяной душ, надеваю униформу, спускаюсь вниз и, как всегда, готовлю завтрак под ядовитым взглядом миссис Уэстон. Все это время в голове стучит одна мысль: вот-вот придут и заберут меня. В любую секунду.

Почему они этого не сделали? Почему не сделали вчера вечером? Они что, играют со мной? Или у Уэстона есть какой-то свой, особо извращенный план?

Если он снова приблизится ко мне, я убью его. Правда. Убью. А потом меня посадят до восемнадцати, потом переведут в большую женскую тюрьму на материке, и там мне конец, как только узнают, чья я дочь.

Но даже это будет лучше, чем позволить Уэстону делать со мной все, что он захочет.

Изнасилование.

Я впервые позволяю этому слову оформиться в мыслях по отношению к себе. Я никогда его не использовала. Даже после того, что случилось два года назад. И что-то щелкает у меня в голове. Сломалось, но и прояснилось.

Что бы ни случилось, этого не будет. Сначала умру я.

Мне нужно выбраться отсюда.

###

После завтрака Уэстон дает понять, что игра не окончена.

Я мою посуду, вытираю стол, подметаю пол, и кухня сияет так, как может сиять только кухня миссис Уэстон. Марси «помогает», размахивая полотенцем, будто все это ниже ее достоинства. Она обходит меня стороной, держится на расстоянии. Она не подходила ко мне с прошлой ночи, когда они с матерью вернулись из спа в приподнятом настроении и обнаружили, что их любимого отца и мужа пырнул ножом в плечо «малолетний маньяк».

Как и в случае с «дорогим папочкой», ни одна из них не додумалась спросить, почему я вообще взяла в руки нож для бумаг.

Я только заканчиваю, как рядом появляется Уэстон.

Его губы кривятся в усмешке, но в глазах — осторожность, настороженность. Будто он смотрит на кусок дерьма, который может внезапно укусить.

— Кара, — говорит он и хватает меня за локоть. Ведет из кухни.

На безумную секунду мне кажется, что он ведет меня наверх, чтобы закончить то, что начал прошлой ночью. Что он действует с полного ведома и разрешения моего отца, и так они меня накажут.

Но он выводит меня на улицу.

Рабочая группа уже там, ждет указаний на день. Среди них — Кертис.

Я пытаюсь поймать его взгляд, подать сигнал, потому что у меня теперь есть что сказать по этому поводу. Но хотя он смотрит прямо на меня, его взгляд мрачный, наглый, ничего не выражающий. Не могу понять, то ли он не замечает, то ли просто отлично владеет собой. Но что-то случилось — у него свежая ссадина на губе, и кто-то явно успел пару раз ударить его по лицу.

Но это не имеет значения. Потому что Уэстон тащит меня к шеренге и объявляет, что сегодня я снова в рабочей команде. В паре с Кертисом.

— А сегодня вечером, — добавляет он, — тебя переведут в женский корпус.

Он говорит это громко, чтобы все парни в строю услышали. Они ухмыляются, наблюдая, как у меня горят щеки, когда все узнают, что я влипла по полной.

Но сначала мне придется провести день с Кертисом.

Почему?

Все происходит слишком гладко. Уэстон и мой отец все еще хотят, чтобы здесь что-то случилось. Они видели, что Кертис на меня зол, и подают меня ему, как суши на блюде.

Глаза Кертиса сужаются в лучах восходящего солнца.

— МакКейнн, — говорит он. — Пошли.

Ник

Что-то здесь не так. Почему меня оставили в рабочей команде? Почему МакКейнн переводят? И если она влипла в такое серьезное дерьмо, почему ее до сих пор не забрали?

Вселенная явно выстраивается так, чтобы мы оставались вместе. Или, точнее, кто-то ее выстраивает. Скорее всего, ее отец. Мой любимый полковник.

Он хочет, чтобы МакКейнн проводила время со мной. Наедине.

Я усмехаюсь про себя. Меня это более чем устраивает.

— МакКейнн, — говорю я. — Пошли.

###

Я едва даю ей время перевести дух, прежде чем наброситься. В основном чтобы выяснить, есть ли у нее новая информация, но отчасти — должен признать — чтобы помучить ее немного, увидеть, как вспыхнет гнев на ее щеках. Да и просто любопытно, что же она натворила.

Двое рабочих были в этом доме вчера, пока я сидел в карцере, и покрасили стены с такой скоростью, будто хотели медаль. Ублюдки. Я специально тянул. Осталось только закончить главную спальню вторым слоем. Но с моей напарницей я уверен, что смогу развлечься.

Я заставляю МакКейнн подниматься по лестнице впереди меня — просто чтобы посмотреть на ее задницу. Она это знает, вижу по напряженной спине.

У двери в главную спальню жестом предлагаю ей войти первой.

Внизу уже включен телевизор, и наш вечный патрульный придурок, скорее всего, устроился перед ним. Нас никто не побеспокоит.

Я закрываю дверь.

Она слегка вздрагивает, но затем расправляет плечи. Интересно. Решила перестать бояться большого злого волка?

Я лениво, с интересом смотрю на нее.

— Значит, МакКейнн, — протягиваю я. — Тебя переводят в Йок, как и всех нас? Кого ты так разозлила, что даже папочка не смог отмазать?

Она удивляет меня, но я не подаю виду. Она отталкивает меня — черт возьми, отталкивает! — от двери. Подтаскивает стремянку и припирает ею дверь, как импровизированной баррикадой. Набрасывает на перекладины банки с краской.

— Если это должно помешать солдату войти, то…

— Заткнись нахрен, Кертис, — выдыхает она, стараясь говорить тихо. — Мне нужно с тобой поговорить.

###

Я приподнимаю бровь. Во-первых, с какой стати она так со мной разговаривает, а во-вторых, почему толкает? Пусть уж лучше у нее будет чертовски ценная информация для операции «Побег», раз она так лезет на рожон.

Она говорит быстро, взволнованно.

— Ты ведь все равно собираешься сбежать, да? Когда?

Я смотрю на нее.

— Не твое гребаное дело, — медленно говорю я. — И вообще, как, по-твоему, я что-то сделаю, если у меня нет ни планов, ни информации, которую ты должна была мне предоставить?

Она игнорирует это. Ее глаза встречаются с моими.

— Я хочу с тобой.

Я смеюсь ей в лицо.

— Ни единого чертового шанса.

Она делает шаг ко мне. Она ниже — намного ниже моих шести футов — но выпрямляется и смотрит мне в лицо.

— Мне нужно убираться отсюда.

— Почему? — усмехаюсь я. — Потому что сегодня идешь в спортзал и не можешь играть со взрослыми девочками? Вот дерьмо…

Она хлопает себя по бедру.

— Мне нужно убираться отсюда, Кертис!

Я снова смеюсь.

— Нам всем нужно убираться отсюда, дорогая. Что делает тебя такой особенной?

Меня осеняет.

— А, ты же переезжаешь в Йок. Больше никаких уютных посиделок с Уэстоном, жизни в его доме. Значит, ты все равно не сможешь дать мне никакой информации.

Черт. Черт. Перевод МакКейнн в Йок похоронит мои шансы так же верно, как и ее.

Она хватает меня за комбинезон, но я резко отмахиваюсь.

— Что бы ты ни натворила, — рычу я, — это похоронило мои планы. Так что нет, со мной ты не пойдешь. Мне повезет, если я выберусь отсюда вообще без какой-либо инсайдерской информации…

Она снова хватается. На этот раз я отшвыриваю ее так сильно, что она отлетает к стене. Замираю, прислушиваясь к любым звукам внизу, к признакам, что солдат идет выяснять, в чем шум.

Она снова передо мной.

— Кертис, — говорит она. — Я все равно буду кое-что знать. О том, чего мы, может, еще не осознаем. О том, что поможет нам вырваться отсюда. Распорядок Уэстона. Распорядок моего отца…

Я обдумываю секунду, затем качаю головой. Конечно, у нее больше информации об этом месте. Но я сомневаюсь, что это поможет.