Она ругается. Опускает взгляд, тяжело дыша. Потом поднимает глаза. Она что, сдерживает слезы? Крутая МакКейнн?

— Я сделаю что угодно, — говорит она.

Я снова усмехаюсь.

— Например? Как будто ты можешь сделать что-то такое, черт возьми, что заставит меня захотеть взять тебя с собой.

Она снова тянется к моему комбинезону. Но на этот раз не к груди. К члену, который (предательски) тут же встает по стойке смирно.

— Вот так, — говорит она.

###

Я отворачиваюсь, уклоняясь от ее рук, подхожу к банкам с краской в центре комнаты. Вскрываю одну, делая вид, что сосредоточен, глубоко дышу.

Я говорю себе, что заставляю ее попотеть, прежде чем снова рассмеяться ей в лицо и послать к черту, но это неправда. Я не собираюсь игнорировать ее предложение, хотя и делаю вид. Но мой член торчит, как ветка, яйца пульсируют — если не трахнусь в ближайшее время, сойду с ума. А тут МакКейнн, предлагающая себя на блюдечке. Она меня предала, и я хочу отомстить. Что делает мысль о том, чтобы трахнуть ее, еще слаще. Милая маленькая ненавистница, которая сама идет ко мне.

Решение приходит мгновенно.

Я поворачиваюсь к ней.

— Давай посмотрим, на что ты способна, — ухмыляюсь я. — А там видно будет.

Я не собираюсь брать ее с собой. Дочь полковника или нет, но все, что она знает, не стоит риска тащить за собой лишний груз. Она будет обузой.

Не то чтобы я собирался ей это говорить. Пока что.

Она все еще стоит у двери, широко раскрыв глаза.

Я прищуриваюсь.

— Я сказал, давай посмотрим, на что ты способна! — рычу я. — Снимай комбинезон. Сейчас же.

Я испытываю ее. Но она не дрогнула. Снимает красную униформу, сбрасывает кроссовки, стягивает носки — плавно, уверенно.

Чертовски сексуально — видеть девушку, которая не боится показать тело.

И тело хорошее. Тонкая талия. Пышнее в груди и бедрах, прямо песочные часы. Длинные, стройные, но мускулистые ноги. Она боксерша, я слышал. У нее определенно фигура для этого. Или была — после пары месяцев в бегах без тренировок она, кажется, не в лучшей форме.

Все равно. Неплохо. Мой член дергается при мысли о ней на ринге.

Но нижнее белье… Тюремный бюстгальтер и трусы, большие, белые, бесформенные. Видел и посексуальнее на веревках у бабушек. И лифчик ей явно мал — грудь вываливается из него.

— Сними лифчик, — приказываю я.

Она глубоко вдыхает и стягивает его через голову, бросая на пол. Грудь вываливается.

Они хороши. Спелые, тяжелые, с большими темными сосками, уже затвердевшими от холода в комнате. Или она просто возбуждена от мысли, что я ее трахну.

Хочется взять их в руки, прежде чем прикажу раздеться полностью. А потом взять ее целиком…

— Иди сюда, — рявкаю я.

Она подходит. Я разглядываю ее, не торопясь, член пульсирует в ожидании.

На ее груди синяки. Много. Свежих, небольших. Они покрывают кожу, как узор. Маленькие, свежие синяки, похожие на отпечатки пальцев.

Теперь, когда я их вижу, замечаю — такие же есть и на ее руках. Тоже отпечатки пальцев. Тоже свежие. На запястьях тоже пара, но на них не обращаю внимания — это, наверное, от моей хватки вчера.

Но другие синяки…

Я хмурюсь. Но, с другой стороны, в Йоке синяки — обычное дело. Не знаю, почему меня удивляет, что девушек тоже бьют. Не буду лить слезы из-за того, что с МакКейнн плохо обошлись.

— Значит, тебя учат хорошим манерам так же, как и меня, — замечаю я, больше чтобы что-то сказать, растянуть момент, посмотреть, смутится ли она, стоя передо мной в одних трусах.

Ее лицо заливается румянцем. Но это не смущение. Это ярость.

Она указывает на свое тело.

— Ты же все чертовски понимаешь! — шипит она. — Это Уэстон! Ясно?

Впервые в жизни я теряю дар речи.

Смотрю на эти синяки, и — бац! — все встает на свои места. Почему МакКейнн была на базе, а не в Йоке. Почему ее держали в доме Уэстона. Даже — бац, да — почему старая миссис Уэстон отрезала ей половину волос, а не просто убрала синие пряди. Чистая, простая ревность.

Черт.

Уэстон охотится за МакКейнн. Хочет ее трахнуть. И — бац! — она дала отпор, когда он попытался. Вот что означала сирена прошлой ночью. Вот почему у Уэстона сегодня перевязана рука. Вот почему МакКейнн переводят сегодня.

И — бац, бац, бац! — вот почему ужесточили режим. Почему я теперь застрял здесь до восемнадцати.

Я никогда еще так сильно не хотел ненавидеть кого-то, безжалостно трахать, пока он не станет молить о пощаде.

Но через секунду понимаю — нет. Я не Уэстон. Я не мой отец. И как бы мне ни хотелось выместить на МакКейнн свою злобу, по совести, я не могу винить кого-то за то, что тот воткнул нож в старшего патрульного. Я бы и сам сделал, будь у меня шанс.

— Одевайся.

МакКейнн моргает, не понимая.

— Я сказал, одевайся! — огрызаюсь я. — Этого не будет.

Кара

Я стою, дрожа в одних трусах, предлагаю свое тело парню, которого ненавижу. Смотрю на него. Этого не будет? Как будто это только его решение?

Я теряю самообладание.

Груди колышутся, когда я бросаюсь на него. Застаю врасплох, впиваюсь когтями в горло. Он спотыкается о банку с краской, отшатывается, и я наваливаюсь сверху, сбивая с ног. Бью кулаком в лицо.

— Этого не будет? — шиплю я. — Значит, ты тут главный, да? Потому что ты, блядь, мужик? Пошел ты!

У меня есть преимущество, может, на три секунды. Потому что после удара следующее, что я вижу, — это я лежу на ковре, а не он, и он сверху, прижимая меня своим весом. Он заламывает мои запястья над головой. Я сопротивляюсь, как дикая кошка, пытаясь сбросить его.

— Пошел… ты… — задыхаюсь я. — Слезь… черт… возьми!

— Не раньше, чем ты успокоишься, — рычит он. — Хочешь, чтобы сюда ворвался весь патруль? Чтобы нас обоих запихнули в карцер на неопределенный срок?

Я перестаю вырываться, потому что это бесполезно. Мне плевать на карцер, и уж точно плевать, окажется ли там Ник Кертис. Пусть гниет.

Он слегка ослабляет хватку, и я, воспользовавшись моментом, сбрасываю его. Поднимаюсь на колени, но он снова на мне — черт, он быстр — делает выпад, валит на пол. Его дыхание обжигает шею.

— Одевайся. Сейчас.

Приказывать мне? Может, сразу трахнуть. Я извиваюсь под ним.

Но затем он отступает. Быстрыми движениями спрыгивает с меня, идет к двери, срывает банки с краской с моего импровизированного барьера из стремянки. Отодвигает лестницу, а я, тяжело дыша, поднимаюсь, обдумывая следующий шаг.

— МакКейнн! — рявкает он. — Солдат идет. Одевайся, черт возьми, сейчас же!

И до меня доходит. Что будет означать для меня карцер. Что будет означать для Уэстона. Неужели я думала, что мне плевать? Это самая глупая мысль с тех пор, как я решила, что Уэстону очень пойдет перочинный нож в плече.

Кертис быстр, как ниндзя, но я не отстаю. Хватаю с пола комбинезон — некогда надевать лифчик — и натягиваю.

Когда солдат открывает дверь, мы с Кертисом перемешиваем краску в лотке, невинные, как дети в песочнице.

— Что здесь происходит? — стучит в дверь солдат. — Что за шум?

Я трушу. Наверное, это единственный раз в жизни, когда я так струсила. Не хочу, чтобы солдат смотрел на меня. Допрашивал. Понял, что моя история не выдерживает критики. Вывел из этого дома и вернул Уэстону, где моя жизнь закончится, как только он добьется своего.

Я не переживу этого снова.

Поэтому молчу. Смотрю в пол.

И тут вмешивается Кертис. Берет вину на себя. Что-то банальное про то, что споткнулся и опрокинул стремянку. Очень жаль, больше не повторится.

Вижу, как ему тяжело быть вежливым с солдатом. Но он делает это.

Солдат оглядывает комнату. Ничего явно не на своем месте. Мой лифчик подмигивает ему с ковра, но он у меня под ногой, и я аккуратно наступаю на него. Смотреть не на что, проходите мимо.

— Еще одно нарушение, и вы оба отправитесь к полковнику…

— Да, сэр, — говорит Кертис. — Извините, сэр.

Наверное, это первый раз, когда Кертис говорит «сэр» без сарказма с тех пор, как он здесь. Может, это подействовало, потому что, бросив на нас последний подозрительный взгляд, солдат уходит. Дверь захлопывается.