МакКейнн, судя по всему, в полном, беспросветном дерьме.
Кара
Он умён, мой отец-полковник. Умён, расчётлив и знает, где нажимать. Если бы я сама рассказала другим зэкам о нашем родстве, это бы вызвало подозрения. Но если это сделает он, публично, — это станет приговором. Это превратит меня в мишень.
Жажда моей крови уже зрела в их глазах с прошлой ночи, но сегодня утром, когда Максвелл с ядовитой усмешкой объявила, что Конвей проведёт в карцере следующие два дня, эта жажда стала осязаемой, как лезвие у горла. Пропустить Рождество — единственный день в году, когда в этом аду проскальзывает призрак нормальности, — это пытка. А теперь? Мне повезёт, если я доживу до второго дня Рождества.
Прошлой ночью, после того как Полковник и его приспешницы наконец ушли и вырубили свет, я сидела на койке, сжав кулаки, и ждала удара в темноте. Я не спала, борясь с одолевающим истощением, зажимая разбитый нос, когда волны беспамятства угрожали накрыть с головой.
Пока что тихо. Ни прошлой ночью, ни сегодня утром под оглушительный звон, ни в душе, ни когда одевались. Сегодня не было зарядки на морозе, нас сразу повели в столовую, и пока — тихо.
Но это лишь благодаря моим кулакам. Благодаря тому хрусту, который раздался, когда я встретилась лбом с лицом Конвей.
Этого хватит ненадолго. Смелости у них прибавится. Особенно когда они вспомнят, что Конвей гниёт в карцере, как диккенсовский сирота, в то время как все остальные смотрят кино и ждут ужина.
Они наберутся смелости. И тогда… они нанесут удар. Та девчонка с худым, злым лицом, что наблюдала прошлой ночью, уже оценивающе смотрит на меня через зал каждые пару минут. За ней нужно следить.
Мне нужно быть настороже.
Ник
Историю я услышал от Джеза за завтраком. Он вынюхал её у какой-то девчонки из общежития МакКейнн и примчался ко мне, слова путались у него на языке от возбуждения.
Но даже если бы Джез промолчал, слухи расползались по залу со скоростью лесного пожара.
Полковник — отец МакКейнн.
— Ты знал? — спросил Джез, глаза горят от любопытства.
— Я? Чёрта с два.
Что я знаю и от кого — это моё дело, а не чьё-то ещё.
Так что теперь на МакКейнн смотрят не только девчонки. Вся эта грёбаная столовая гудит, как растревоженный улей, а МакКейнн стала популярна, как чума.
С ней теперь легко поговорить.
Если бы меня волновало общественное мнение, я бы сторонился её, как и все остальные.
Но, к счастью, мне плевать на общественное мнение.
Сначала я подумал подойти к ней позже, за ужином, ведь сейчас все могут свободно перемещаться. Конечно, это значит, что голодные до общения парни и девчонки рассаживаются за одни столы, так что я мог бы просто присесть к ней, когда захочу.
Возможно, это всё ещё вариант. Но сейчас…
Мне плевать на зэков, но я беспокоюсь о патрульных. Их сегодня немного, и они не особо следят, но я не вижу смысла давать им лишний повод для внимания. Я легко ловлю взгляд МакКейнн — а она, блять, смотрит на меня глазами затравленного зверя, — и едва заметным движением головы указываю на дверь.
Она понимает.
Встречаемся снаружи. Сейчас.
Я разворачиваюсь и выхожу из столовой. Время я выбрал не случайно. Практически все уже в зале или бегут туда, потому что из динамиков полилась заунывная музыка — начался первый фильм дня.
«Титаник».
Они что, издеваются?
Но пацаны хотят увидеть сиськи Кейт Уинслет, а девчонки — помечтать о Ди Каприо (или, может, тоже о сиськах Уинслет), так что почти все обитатели Йока теперь заняты. Я быстро иду по коридору и резко сворачиваю в сторону, ведущую к мужской комнате отдыха, надеясь, что у МакКейнн хватит соображалки не идти за мной по пятам, а подождать.
Через несколько минут она появляется в коридоре.
— Где ты, блядь, шлялась? — рявкаю я. — Если Уэстон или твой папаша пройдут и увидят, как я тут торчу…
— Неважно… — она запыхалась, лицо раскраснелось, но в её глазах нет и тени покорности.
— Сюда.
Я заметил эту дверь в первый же день в общем бараке. Небольшую, неприметную, спрятанную в уголке Г-образного коридора. Потом, когда девчонок поставили на уборку, я как-то утром заглянул внутрь.
Кладовка для уборочного инвентаря. Тесная, уединённая, и вряд ли кто-то полезет туда сегодня.
Вряд ли она открыта, но это не проблема. МакКейнн, наверное, не заметила, как две заколки выпали из её волос в тот день, когда мамаша Уэстон оскальпировала её; наверное, она машинально сунула их туда, где раньше была причёска.
Я, естественно, их подобрал. И замок — слава богу — не электронный, как на настоящих камерах и выходах, а обычный, простой.
Через минуту я отпираю его, с удовлетворением отмечая, что МакКейнн стоит на стреме, хотя я её об этом не просил.
Я втаскиваю её внутрь, захлопываю дверь и снова поворачиваю ключ.
Кладовка оказывается больше, чем кажется снаружи — повсюду хлам, но на полу есть пространство. Я придвигаю к двери самое тяжёлое, что вижу — канистры с моющим средством, порошок в промышленных упаковках.
МакКейнн молча добавляет ещё пару ящиков.
Думаю, мы в безопасности. По крайней мере, у нас будет предупреждение, если кто-то решит открыть.
Теперь за дело.
Я прислоняюсь к двери и изучаю МакКейнн. Мне нужна информация о группе, и быстро. Но, думаю, у нас есть время — «Титаник» будет тонуть ещё пару часов. Я скрещиваю руки на груди.
— Вижу, тебя снова учили хорошим манерам.
Её глаза вспыхивают.
— Пошёл ты.
Мои глаза сужаются.
— На "пошел ты", МакКейнн. Ты далеко не уедешь, разговаривая со мной в таком тоне…
Она скалится. Я игнорирую это.
— Как я и говорил, мне нужна информация. Расскажи, что ты слышала о тех повстанцах.
Она усмехается.
Усмехается!
— А как я уже говорила, Кёртис… нет. Если тебе нужна информация, ты берёшь меня с собой, когда будешь уходить.
Я мгновенно оказываюсь рядом, разворачиваю её и прижимаю спиной к двери.
— Ты расскажешь, — шиплю я ей в лицо.
— Нет.
— Если не расскажешь, то точно останешься здесь гнить. А теперь все знают, чья ты дочка. Дай тебе месяц, не больше, прежде чем ты «трагически подскользнёшься» в душе или просто свернёшь себе шею на лестнице…
Эта мысль промелькнула на её лице. На секунду. Потом исчезла. МакКейнн становится лучше в сокрытии эмоций.
— И твой отец это остановит? — продолжаю я. — Вмешается, когда тебе начнут ломать кости? Сомневаюсь. Он бросил тебя волкам.
Я прижимаю её сильнее, всем телом, чувствуя, как её рёбра уступают под моим весом.
— Разве нет? — шепчу я. Теперь я так близко, что вижу каждую прожилку в её фиолетовом фингале, засохшую кровь в брови, которую она, видимо, не смыла в душе.
Она выглядит одновременно жёстко и разбито, и именно такое выражение, я думаю, было у неё на лице, когда я трахал её.
Мой член напрягается.
О, Кара МакКейнн.
Я приближаюсь ещё. Наши губы почти соприкасаются. И когда я шепчу снова, она чувствует слова на своей коже.
— Говори.
Кара
Может, дело в том, что меня и вправду скоро могут прикончить. Может, в памяти о том диком, неистовом трахе двумя днями назад, от которого тело всё ещё ноет.
Но от прикосновения Ника Кёртиса мои нервы вспыхивают, как сухая трава.
Я не рассказала ему ничего ценного, а теперь он прижимает меня к двери своими мускулистыми, испещрёнными татуировками руками. Его лицо — в сантиметре от моего.
От него пахнет мылом, кремом для бритья и… табаком, он, наверное, умудрился где-то стрельнуть сигарету. Когда он говорит, его губы касаются моих. Щетина царапает кожу.
— Говори.
Я качаю головой.
Он отстраняется ровно настолько, чтобы я увидела его глаза — чёрные, бездонные.
— Чёрт возьми, говори, МакКейнн.
— Нет…
Он смотрит на меня, я бросаю ему вызов взглядом, тело готовится к борьбе.
Он шепчет мне прямо в ухо, губы касаются мочки:
