— Давай еще раз, Инга, — Лука ходит вокруг, достав нож. — Посмотри. Может тебе кровь мешает опознать или то, как я над ним поработал. Его помоют, если хочешь. Но смотри внимательно… Потому что я могу решить, что вы сговорились с Сабуровым, и сейчас ты мне врешь. Ты же этого не хочешь?

— Скажи, что я, — вдруг советует Глеб, глядя в глаза. — Это я, Лука. Я в него стрелял!

Его обрывает второй удар.

Сильнее, чем первый.

Глеб повисает, кашляя. Лука подходит вплотную к пленнику. Точь-в-точь хищник, готовый кусок вырвать.

— Столько терпел, а теперь признался? Что, небезразлична тебе эта сука? Решил на себя все взять?

— Ты падла… — выдыхает Глеб бессильно. — Ты сдохнешь, Лука. Такие, как ты подыхают, как собаки!

Лука смеется.

Проклятия обреченного цели не достигли.

— Значит, попал в точку. Запал на нее. Сука босса, красивая и сладенькая… Запретный плод. И ведь не дала тебе ни разу, да?

— Что б ты сдох!..

По искаженному лицу вижу, что Лука прав.

Прав, черт возьми!

— А я сам взял, — продолжает он. — Во все позы ее ставил, чтобы распробовать. Вместе с братом и друзьями. И я тебе скажу, горячая штучка, ты не зря мечтал. А как сосет наша Инга… М-м-м…

Он облизывается.

— Да, сладкая? — Лука поворачивается ко мне. — Скажи. Пусть от тебя услышит.

Сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони.

Тело напряжено, как струна.

Я смотрю в сторону. На серый пол, заляпанный кровью Глеба. Как смотреть ему в глаза — не знаю.

Ничего не говорю.

Пусть Лука выбивает из меня это признание, как из него.

Только моего взгляда достаточно, чтобы Глеб все понял.

— Тварь! — он бьется на цепи. — Ты сраная тварь!

Выкрикивает оскорбления, пока Лука не обрывает их следующим ударом.

— Зачем следил за ними? Давай, Варнак. Рассказывай, — Лука хватает пленника за волосы.

Замечаю, что белая рубашка забрызгана кровью, а манжеты почти целиком красные, хотя Лука закатал рукава, обнажив массивные предплечья.

Глеб тяжело дышит, кровь пузырится изо рта.

У него такой взгляд, словно он уже внутренне умер, его допрашивают давно.

Глеб говорил, что мужчина, попавший в руки Дикановых обречен. С женщиной сложнее: может и оставят в живых, как меня, предварительно изнасиловав бандой.

Я не знаю, что хуже.

Я хочу выйти, только Лука меня не отпускал. И я боюсь, что он взорвется, если уйду сама.

Только я больше не могу…

Мне плохо.

Прижимаю ладонь ко рту, борясь с тошнотой.

Камера с тусклым светом начинает качаться. Делаю шаг в сторону и наощупь опираюсь на стену.

Сердце давит от воплей Глеба.

— Я пытался ее вытащить! Ее! — орет он. — Мне насрать на вас!

Лука останавливается, только когда открывается дверь. На пороге здоровяк в костюме.

— Лука, прервись.

Я его знаю.

Он снимал.

— Ну?

Я смотрю в пол и пытаюсь не упасть. Просто стоять, и чтобы меня не стошнило.

— Варнак не врет. По записям мотоциклист свалил в другую сторону, транспорт и труп нашли в промзоне. Свежий. Свои убрали.

Слегка поворачиваю голову.

— Варнак мог наводить или следить за исполнением.

— Проверили, реально с Сабуровым не работает больше месяца.

— Еще что есть? — жадно спрашивает Лука.

— Работаем.

Мужчина уходит.

Лука возвращается к пленнику и задумчиво вглядывается в лицо.

— Почему ушел от Сабурова?

— По причине разногласий, — жестко, хоть и нечетко, отвечает Глеб. — Ничего не скажу. Все равно меня кончишь.

Лука усмехается.

— По причине разногласий — из-за общака?

— Общака у Сабурова нет, — вдруг выпаливает Глеб. — Он в этой игре такой же лох, как остальные. Поэтому и сбежал, трус.

— О чем это ты?

— Он на общак купил землю, — Глеб сплевывает кровавый сгусток. — Только бенефициар покупки кто-то другой. Я простой водитель, Лука. Я не знаю! Мне нечего сказать…

Лука наносит еще один удар.

На этот раз такой силы, что у Глеба глаза закатываются.

— Похоже ты бесполезен, — замечает Лука, отходя. — Можешь идти, Инга.

Я пробираюсь к двери, глядя на Глеба.

Он еще дышит. Еще в сознании.

И раз…

Я с трудом иду, понимая, что будет, когда выйду.

Его добьют.

Он больше не нужен Дикановым.

Но как же больно уходить, зная, что кто-то, еще живой, погибнет, когда дверь закроется.

Понимаю Спартака.

Почему не ушел сразу, когда увидел меня на кровати. Трудно выйти за дверь зная, что кого-то, кого ты знаешь, за ней растерзают.

Берусь за ручку двери и останавливаюсь.

Глеба закрывает от меня спина Луки.

Он ждет, сжав в руке нож.

— Не убивай его.

Лука оглядывается, и я сразу опускаю глаза.

Два.

— Ты что-то сказала?

— Не убивай, — тихо прошу я.

— Что предложишь?

Лука подходит вплотную.

Он знает, какой ужас вызывает. До сих не могу взглянуть ему в глаза, не могу выдержать напор его личности, и увидеть мысленно то, что он сделал со мной.

Даже его запах — этот тяжелый и сложный аромат парфюма, вызывает во мне то, что я пережила.

Раз за разом.

Помогает только считать про себя.

Я знаю, что нельзя показывать слабость, иначе он меня уничтожит.

Нащупываю сережки и торопливо расстегиваю. Они дорогие. Настоящие бриллианты и платина.

Снимаю под его наблюдением и протягиваю.

Рука дрожит.

Лука взрывается смехом.

Для него это пшик, но больше нечем платить.

— Не то, Инга.

У меня начинает пульсировать в животе.

Больше ничего нет. Ни денег, ни украшений, только я сама.

Ему не деньги от меня нужны.

Облизываю пересохшие губы.

— У меня больше ничего нет…

— Есть. Сними трусики, — шепчет он. — Сама. И можешь забирать эту падаль.

Втягиваю голову в плечи.

Луке нужны не деньги, а мои унижения. Показать, что я — бывшая жена Сабурова и рабыня Диканова настолько ничтожна, что с меня снимают белье когда хотят.

— Ты оглохла?

Сердце колотится в груди.

Мне не показалось тогда, на улице. Лука хочет меня так, что челюсть сводит.

Перед глазами мелькают ужасные картины. Снова и снова, как он срывает с меня простынь, а я запрокидываю голову и ору. В том моменте самым страшным были мои чувства. Черное понимание собственного бессилия.

Самое страшное из чувств, что я испытывала. Даже потом было полегче. Сознание меня защитило: позже я не чувствовала тела. Это был шок, заморозка. Как анестезия у стоматолога. Потом будет больно, будет отходняк. Но в ту секунду, все почти терпимо.

Вот он чего хочет.

Чтобы я помнила. Чувствовала. Умирала заживо.

Дружащими руками лезу под подол платья.

Взгляд опустила.

Не хочу видеть похоть Луки.

Не хочу видеть Глеба.

Ноги трясутся, пока снимаю с себя кружевные трусы. Становится холодно. Ноги трясутся. Тело охватывает непроходящая дрожь, мелкая и противная, которую не вытравить никаким теплом. Это дрожь от страха, который глубоко въелся в кости.

Я словно возвращаюсь в тот момент, когда Лука насиловал меня. И все снова обрушивается: чувства, воспоминания, боль…

И раз.

Я переставляю ноги, чтобы снять белье и сжимаю в кулаке.

Два.

Внутри все разламывается на части, как ни пытаюсь успокоить себя считалочкой.

Лука тяжело дышит.

Его возбуждает это.

Как в первый раз, при изнасиловании.

Я снова пережила это — и ради кого? Мужчины, который тащил меня за волосы перед мужем?

— Еще теплые… — Лука забирает белье из моей дрожащей руки и целует кружево. — Он твой. А ты, падаль, выкинешь что-нибудь, снова здесь окажешься, понял? Целуй ноги своей хозяйке.

Он отстегивает наручники и пинает его в угол.

— Владу сама все объяснишь.

Мои трусы Лука прячет в карман брюк и начинает расстегивать окровавленную рубашку.

Идет к двери, пока я дрожу.

Сбрасывает рубашку на пол. За дверью ждет охрана.