Он дал мне передышку, но что дальше?

Что будет после развода?

Я оформлю доверенность.

Влад получит, что хочет — деньги Сабурова.

Что будет после этого со мной?

Я не хочу отвечать на вопрос даже мысленно.

Хотя догадываюсь.

Он меня убьет.

Наверное, убьет.

Неизвестность так пугает. Еще один повод уходить в себя, во внутренний мир.

За неделю я совсем теряю счет времени. Из-за спутанных мыслей это трудно. Зачем время в западне или в камере осужденных смертников?

Не спастись.

Не уйти.

Только ждать неотвратимого.

Время идет, а мне все равно.

Я ничего не хочу.

Кроме Макса меня больше не ищет.

С Владом я пересекаюсь не часто.

Еда, душ, вылазки на улице под конвоем — он пытается вдохнуть в меня жизнь, а мне это не нужно.

Я его боюсь.

Но потом я как-то открыла глаза. В комнате были сумерки, спустила ноги с дивана — сама, он не заставлял, кажется, его вообще не было дома — и подошла к окну.

Зима, понимаю я.

Скоро зима.

За окном слякоть, похоже, на промозглую осень. На мрачный ноябрь.

Я здесь уже долго.

И ничего не меняется.

Я все еще жива, все еще мыслю.

Вцепляюсь пальцами в подоконник и жадно смотрю на улицу. Пока я пряталась от жизни, она шла без меня.

Нахожу свой телефон и смотрю входящие.

Были еще какие-то звонки.

Но от знакомых — нет.

Наверное, Сабуров уже всем рассказал, что между нами все кончено. Развелся он со мной или еще нет?

Зато мой продюсер сбросил видео.

На мгновение меня ослепляет воспоминание: как я кричу и извиваюсь на кровати, а меня снимают… Где эта запись, что с ней сделали?

От страха съеживаюсь в комок.

Но Макс прислал что-то другое.

Включаю.

Мелания.

В облегающем черном платье.

У меня было похожее. В той, другой жизни. Комкая у рта край черной простыни, раскачиваюсь, наблюдая, как она выходит на сцену.

Она заняла мое место.

Скоро живот полезет на нос — будет не до сцены.

Каждое движение подруги, слизанное у меня, каждая нота моих песен. Она все украла.

Сраная воровка.

Ты — сраная воровка.

Мои песни, мой муж, моя жизнь.

Слышу, как открывается дверь. У меня за последнее время возник рефлекс, реакция на звуки.

Мой механизм выживания.

Сигнал опасности.

Поворачиваюсь к выходу, неосознанно сжимаясь в комок. Под кожей словно ползают черви. Оказывается, так проявляется последняя стадия страха.

Под простыней я голая.

В последнее время оказалось, что я не могу ходить одетой — меня как будто кто-то касается, а это вызывает истерику. Я сегодня не расчесывалась и волосы спутаны. В последнее время я просыпаюсь, а я затем сижу в кровати, поджав ноги. И больше ничего не хочу.

Ничего.

Я думала, Дик пришел…

Но это сквозняк.

Мелания на экране все пляшет, снимается в клипах, живет полной жизнью.

Моей жизнью.

Хотя на самом деле… Моя жизнь теперь здесь, с Владом Дикановым.

Выключаю телефон.

Подбираю простынь и набрасываю на плечи, как халат.

Иду через комнату.

У меня слабость, какая бывает после долгой болезни. Когда нет сил даже стоять, не то, что идти.

Выхожу в холл.

Тихо и пусто.

Слушаю с замиранием сердца и, убедившись, что в квартире никого нет, чувствую облегчение.

Одна.

Иду через холл, слушая свое дыхание и шелест простыни. Это словно компенсация: сосредотачиваться на мелких деталях после того, как почти потеряла себя.

Сейчас я здесь.

Провожу ладонью по руке, ощущая мурашки. Мне здесь не нравится — не только в квартире Влада, а в моей нынешней жизни. В новой правде.

Я словно без кожи и на оголенные нервы капают горячий воск. Больно все: идти, дышать, думать.

Особенно думать.

Захожу в ванную и стою.

Здесь зеркало в полстены и страшно включать свет. Пускаю в душевой кабине воду. Рука дрожит, одновременно больно и приятно ощущать на предплечье колкие струи воды.

Простынь набрасываю сверху на зеркало и включаю свет.

К счастью, я не вижу, как голая и растрепанная, потерянно стою в центре ванной.

Чисто и приятно пахнет. Значит, в мое «отсутствие», когда я была глубоко в себе, приходила прислуга.

На полке нахожу не только мужские гели и шампуни, Дик покупал мне средства гигиены. Чищу зубы, наконец, замечая, что делаю…

Я как будто была в коме.

Слишком силен оказался удар.

Предательство и…

Все остальное.

Ощущая, что сейчас снова испугаюсь и с визгом сбегу в небытие — останавливаю мысли.

Не помнить — это не чувствовать.

Но если ты не помнишь — ты и не живешь.

И я нашла компромисс.

Сосредоточилась на том, что делаю сейчас.

Сплевываю в раковину и по привычке поднимаю голову. Но вместо своего отражения вижу черный атлас простыни.

Я здесь.

Я здесь…

Умываюсь, нахожу простую расческу Влада, не совсем подходящую под длинные женские волосы. Терпеливо разбираю пряди.

Одна еще красная…

Так до конца и не смылась после клуба.

Остолбенев, смотрю на нее и заживо умираю. Снова просыпается эта черная бездна. И даже жить в настоящем — не помогает, потому что эта долбанная прядь тоже здесь.

Взгляд падает на ножницы.

Наощупь нахожу окрашенную прядь и отделяю от остальных волос. Обрезаю под корень.

Волосы падают на пол.

Надеюсь, обрезаю эту прядь вместе с прошлым.

Я плохо отделила: отрезала красные еще и небольшой пучок темных волос.

Заставляю себя отвернуться и влезаю под душ.

Душевая кабина прогрелась.

Вода неожиданно хлещет по спине, заставив меня вскрикнуть. И этот приглушенный крик становится триггером.

Сначала тихо хныкаю, без слез. Боли так много, она такая желчная, горькая, что я давлюсь ею. Хныкаю, реву беззвучно, уперевшись ладонями в пластиковую стену и зажмурившись.

И никак не могу выдавить из горла настоящий плач.

Не могу плакать.

Если бы я ревела в голос, устроила истерику, стало бы легче. А так я только давлюсь болью.

— И раз… — шепчу я, открывая глаза.

Передо мной расплывается прозрачная стенка кабины, а за ней сине-черный кафель.

— Два, — повторяю, пытаясь вернуться в себя.

Как я ненавижу свою песню…

Все свои песни!

Своего мужа!

Себя.

Меня захлестывает такая ненависть и ярость, что сжимаю кулаки, раня ладони ногтями.

Я ненавижу себя.

Гель для душа пахнет мятой.

Размазываю его по телу, мою волосы. Эти простые действия лишают остатка сил.

Стою под струями воды и просто отдыхаю, закрыв глаза.

Из холла доносится звук и дрожащей рукой закрываю воду.

Так и есть…

Страх накрывает с головой, когда открывается дверь ванной.

Протираю рукой стекло.

— Инга? — долетает хриплый голос.

На пороге ванной стоит Влад.

Смотрит на меня без выражения.

Внутри все сжимается и хочется исчезнуть. Зачем я вышла из комнаты…

Начала приходить в себя.

А это больно. Я как будто иду ободранными ногами по иглам.

Больно смотреть ему в глаза.

Все вокруг меня сейчас — вязкая, пульсирующая боль.

— Надо поговорить, — хрипло бросает Влад.

А я смотрю и молчу…

В глаза врезаются детали: ярко-белая сорочка, небрежно расстегнутый воротник, в руке черный пиджак.

В другой — папка.

— Одевайся, — ее он кидает на раковину. — И выходи на разговор. Сабуров с тобой развелся.

Я не хочу идти…

Сил хватает только на то, чтобы выбраться из душа и натянуть на плечи полотенце. Ноги подгибаются, и я падаю на теплый кафель.

Влад что-то делает в кухне.

Дверь он не закрыл. Вижу отсюда небрежно брошенный на кресло пиджак.

Дрожащей рукой беру папку с раковины.

Свидетельство о разводе.

Задеваю простынь, и она падает с зеркала рядом со мной.

Эдуард развелся со мной в одностороннем порядке.