Иногда туркестанские генерал-губернаторы активно сопротивлялись инициативам Военного министерства, направленным против бухарских евреев. Так, Иванов и затем Тевяшев отказались поддержать близкое к запрету ограничение на покупку бухарскоподданными евреями недвижимости в русских поселениях на территории эмирата. В некоторых случаях местная администрация становилась инициатором устранения ограничительных законов против бухарских евреев. Генерал-губернатор Вревский пытался расширить права тех из них, кто вступил в русское подданство, а многие его последователи на этой должности стремились передать подсудность бухарских евреев со статусом туземцев из компетенции мусульманского народного суда в прерогативу мирового суда, считавшегося более справедливым. В обоих случаях эти инициативы были встречены в штыки Военным министерством, разногласия с которым увенчались законодательным отклонением первой и принятием второй инициативы, поддержанной даже не слишком благоволившим к евреям Министерством юстиции. Так закончилось более чем сорокалетнее пребывание бухарских евреев в юрисдикции мусульманских народных судей, которая была продуктом кауфманской политики консервации прежних мусульманских порядков.
Амбивалентность позиции местной администрации по отношению к бухарским евреям определялась двумя важными задачами, которые были на нее возложены: с одной стороны, проводить политику «Туркестан для русских», т. е. всячески протежировать именно русским купцам, промышленникам и фирмам, способствовать распространению в крае русских товаров и ограничивать ввоз туда конкурентоспособных иностранных товаров, наделять землей православных переселенцев и устраивать для них поселки, а с другой – заботиться об экономике края, в которой с 1880-х годов бухарские евреи стали играть заметную роль. Отношение к ним туркестанских генерал-губернаторов нередко зависело от того, какую из этих задач тот или иной генерал-губернатор считал приоритетной. Некоторые туркестанские генерал-губернаторы плохо знали законы, действовавшие в Туркестане, а также специфику правового положения бухарских евреев. Это было результатом частой смены администраторов, среди которых Военное министерство все время пыталось найти надежных проводников своей внутренней политики. За тридцать пять лет, прошедших после смерти Кауфмана, в крае сменилось тринадцать (!) генерал-губернаторов.
Наиболее последовательного своего приверженца Военное министерство снискало в лице Самсонова. Симптоматичен тот факт, что даже помощь бухарских евреев русской армии во время завоевания края стала рассматриваться в близких к Самсонову кругах как проявление их нелояльности к своему правительству. Тем не менее и Самсонов под давлением аргументов, представленных Министерством финансов, промышленниками Центрального промышленного района и биржевыми комитетами, несколько раз отказывался поддержать ограничительные инициативы Военного министерства. Он же, без какого-либо давления извне, поддержал инициативу своих предшественников о передаче подсудности евреев, обладавших туземным статусом, русскому мировому суду. В годы управления Самсонова краем бухарские евреи после долгих лет разбирательств получили, вопреки сопротивлению Военного министерства, права на устройство духовных правлений, открытие молитвенных домов и школ.
Оппонентом Военного министерства в оценке роли бухарских евреев традиционно выступало Министерство финансов. Своим прагматизмом оно отличалось и от других министерств. Многие его чиновники считали бухарско-еврейских предпринимателей полезными для российской экономики. Однако до середины 1890-х годов позиции этого министерства в правительстве были слабы и оно не могло противостоять сильному Военному министерству. Поэтому в 1889 году военному министру без труда удалось провести через Государственный совет важное постановление, лишавшее бухарскоподданных евреев прежних льгот в приобретении недвижимости. Они, в нарушение нескольких положений договора 1868 года с Бухарой о правах ее подданных на территории России, приравнивались к остальным евреям, являвшимся иностранными подданными. С другой стороны, это постановление впервые законодательно закрепило льготные права бухарских евреев, признанных туземными, как проживавших на территории края еще до его завоевания. С усилением Министерства финансов в начале XX века бухарские евреи получили от него более действенную поддержку, особенно во время занятия Коковцовым должности председателя Совета министров. В этот период даже Николай II не счел нужным настаивать на окончательном выселении бухарскоподданных евреев, возможно – засомневавшись в своей прежней негативной их оценке или посчитав этот вопрос не заслуживающим внимания.
Лояльность бухарских евреев к русской власти и аполитичность обеспечивали им если не симпатию, то по крайней мере нейтралитет со стороны многих представителей как местных, так и высших эшелонов власти. И в этом контексте аполитичности они не могли не рассматриваться в качестве экономического медиатора, полезного для власти в ее взаимодействии с мусульманским населением края. В полной мере осознать это многим консервативным представителям верховной власти мешали старые религиозные предрассудки и влияние русского национализма, усилившегося с 1890-х годов. Особенно симпатизировал русскому национализму бывший военный министр Куропаткин, занявший должность туркестанского генерал-губернатора в последние годы существования Российской империи. Он уже готовился начать новые гонения на бухарских евреев, но Февральский переворот 1917 года и приход к власти Временного правительства не позволили этим планам осуществиться.
Лояльность к властям и аполитичность бухарских евреев определялись не только их значительно выросшим за полувековой период русского присутствия в Средней Азии правовым и социально-экономическим статусом, но и все еще невысоким уровнем эмансипации. Лишь немногие из них получили до 1917 года светское образование в русских средних и высших школах. На еще более низкой ступени эмансипации стояли окружавшие их мусульманские этносы, что в какой-то мере было результатом политики ненасильственной аккультурации. Такая политика оказалась очень эффективной в условиях Российской империи. В отличие от нее эксперименты по русификации и эмансипации ашкеназских евреев и поволжских мусульман способствовали пониманию частью из них своего бесправного положения и, как следствие, недовольству им. В результате аккультурированное население присоединялось к оппозиционным правительству либеральным, революционным и национально-освободительным движениям, будь то какая-либо сионистская или джадидистская партия. Ведь, в противоположность многим странам Западной Европы, в России демократические преобразования значительно отставали от темпов эмансипации национальных меньшинств. Не готовые к принятию гибких решений, последние два императора отреагировали на сложившуюся ситуацию переходом к националистическому дискурсу. Прежняя имперская политика слияния мало-помалу сменялась сегрегацией меньшинств.
Этот новый националистический дискурс хотя и коснулся бухарских евреев, но в конечном счете не оказал на них сильного влияния. А потому царский, или «русский», период, в сравнении с мусульманским и советским периодами, вошел в сознание многих бухарских евреев как «золотой век» их истории[1580]. Рафаэль Потеляхов в 1934 году писал с грустью об этом времени: «За исключением нескольких льгот, которых нам не хватало… [бухарские] евреи пользовались там [в Туркестане] всеми правами граждан в торговле и промышленности, и не было ни в чем недостатка, а теперь [после революции] появились новые диктаторы, каких не знали, которые захватили все как саранча и перевернули жизненный уклад… не только забрали все добро, но и вытащили у нас души»[1581]. Конечно, слова Потеляхова, одного из самых богатых бухарских евреев, не могут в полной степени отражать коллективного восприятия. Но, учитывая вовлеченность большинства бухарских евреев в торговлю (что обусловило репрессивные меры против них после 1917 года и последовавшее обнищание этих людей) и их высокий уровень религиозности, следует признать – к подобному мнению могли бы присоединиться многие.
