– Зайдите сюда на минутку, мисс Миллборо!

Дороти поднялась, стараясь унять дрожь в коленях. В мрачной гостиной около фортепиано в суровой позе стояла миссис Криви, а шестеро родителей сидели вокруг неё на набитых конским волосом стульях как круг инквизиторов. Среди них был Джо Бриггс, который писал письмо по поводу арифметики Мэйбл. Он оказался насторожённого вида зеленщиком, с ним пришла сухощавая сварливая жена. Там же сидел большой, похожий на быка мужчина с поникшими усами, а рядом – бесцветная, невероятно плоская жена, выглядевшая так, будто её приплюснули каким-то тяжёлым предметом (возможно, её мужем). Имена этих двоих Дороти не знала. Здесь же были маленькая тёмная, очень бестолковая миссис Уильямс, мать девочки с врождённым идиотизмом, которая всегда соглашалась с последним выступавшим, и мистер Пойндер, коммивояжёр, моложавый мужчина средних лет, с серым лицом, подвижными губами и лысым черепом, на котором аккуратно были уложены пряди неприятного вида влажных волос. В честь визита родителей огонь, сооружённый из трёх больших кусков угля, ворчал в камине.

– Садитесь, мисс Миллборо, – сказала миссис Криви, указывая на жёсткий стул, стоящий, как скамья для кающихся грешников, в центре круга.

Дороти села.

– А теперь, – сказала миссис Криви, – только послушайте, что мистер Пойндер хочет вам сказать.

Мистер Пойндер много чего хотел сказать. По всей видимости, другие родители выбрали его как представителя их интересов, и он говорил до тех пор, пока хлопья желтоватой пены не начали появляться в уголках его рта. И что примечательно, он с таким большим уважением относился к соблюдению приличий, что ему удалось всё это сделать, ни разу не произнеся слово, ставшее причиной всех бед.

– Я чувствую, что выражу здесь мнение всех, – сказал он со снисходительным красноречием торгаша, – сказав, что, если мисс Миллборо знала, что в этой пьесе «Макдуф», или как она там называется, содержатся такие слова, о которых мы сейчас говорим, она ни за что не должна была давать её читать детям. По моему мнению, это просто позор, что издаются такие учебники с такими словами в них пропечатанными. Я уверен, что, если бы кто-нибудь из нас знал, что этот Шекспир понаписал, мы бы пресекли это в самом начале. Должен сказать, это меня удивляет. Только на днях я прочитал заметку в «Ньюс Кроникл» о том, что этот Шекспир – отец английской литературы. Ну хорошо, если это литература, так давайте нам поменьше такой литературы, сказал я себе! И думаю, каждый со мной в этом согласится. С другой стороны, если мисс Миллборо не знала, что это слово, то есть то слово, о котором я говорю, – последует, то ей нужно было идти вперёд и не обратить на него внимания, когда оно появилось. Не было никакой необходимости всё это им объяснять. Просто сказать, чтобы тихо сидели и не задавали вопросов, – вот как нужно обращаться с детьми.

– Но ведь дети бы не поняли пьесу, если бы я им не объяснила, – выразила свой протест Дороти в третий или четвёртый раз.

– Конечно, не поняли бы! И вы, кажется, не понимаете, о чём я говорю, мисс Миллборо! Мы и не хотим, чтобы они понимали. Думаете, нам хочется, чтобы они брали из книг все эти грязные идеи? Хватит уже с нас этих грязных фильмов и этих дешёвых журналов для девочек, за которые они ухватились. И там все эти мерзкие, грязные любовные истории с картинками! Ну, я не буду в это углубляться. Мы посылаем детей в школу не для того, чтобы им в головы вкладывали какие-то идеи. И заявляя это, я говорю от имени всех родителей. Мы все, каждый из нас, – люди достойные и богобоязненные. Есть среди нас баптисты, есть методисты, и есть даже один представитель Англиканской Церкви. Но мы не углубляемся в наши различия, когда речь заходит о делах, подобных этому. Потому что мы стараемся вырастить наших детей приличными людьми и беречь их от таких Фактов Жизни, пока им не исполнится двадцать один год.

Все родители дружно закивали, а похожий на быка мужчина добавил:

– Да-с, да-с! Здесь я с вами, Пойндер! Да-с, да-с! – раздалось из его нутра.

Закончив с темой Шекспира, мистер Пойндер заговорил о новомодных методах преподавания Дороти, что дало возможность время от времени прорываться мистеру Джо Бриггсу:

– Всё это так! Практическая работа – вот чего мы хотим! Практическая работа! И никакой этой ерунды, типа поэзии и составления этих карт, и этих меток на бумаге и всего такого! Давайте им как следует вычисление и письмо, а остальное – не ваша забота! Практическая работа! Вы ж говорили!

Это продолжалось около двадцати минут. Сначала Дороти пыталась возражать, но увидела, что миссис Криви из-за плеча быкообразного мужчины покачивает головой, и правильно поняла это как сигнал молчать. К концу родительских речей Дороти почти была доведена до слёз, и после этого родители приготовились уходить. Но миссис Криви их остановила.

– Только одну минуточку, леди и джентльмены, – сказала она. – Теперь, после того как вы все высказались, – и уверяю вас, я рада была предоставить вам такую возможность. Я бы хотела добавить немного от себя лично. Просто чтобы прояснить ситуацию на тот случай, если кто-то из вас мог подумать, что вина за это безобразное дело, происшедшее здесь, лежит на мне. И вы тоже здесь останьтесь, мисс Миллборо! – добавила она.

Миссис Криви повернулась к Дороти и перед всеми родителями устроила ей разнос, злобный и ядовитый, который длился около десяти минут. Главным отягчающим обстоятельством было то, что Дороти пронесла эти грязные книги в дом за её спиной, что это было невиданное предательство и чёрная неблагодарность, и что, если нечто подобное случится вновь, Дороти будет изгнана с недельной зарплатой в кармане. Она вдалбливала это в головы вновь и вновь. Такие фразы как «девушка, которую я взяла в свой дом», «которая ест мой хлеб» и даже «если б не моё милосердие» – повторялись снова и снова. Родители сидели кругом и смотрели, и на их грубых лицах, лицах совсем не суровых и злых, а просто тупых от невежества и мнимых добродетелей, было запечатлено торжествующее одобрение, торжествующее удовольствие от зрелища осуждённого греха. Дороти это понимала. Она понимала необходимость того, чтобы миссис Криви устроила ей этот «разнос» перед родителями, чтобы они почувствовали, что не даром платят деньги и испытали удовлетворение. Но всё же когда этот поток подлых, жестоких обвинений всё продолжался и продолжался, сердце её так переполнилось гневом, что она с большим удовольствием могла бы встать и дать миссис Криви пощёчину. Снова и снова ей приходила мысль: «Я этого не вынесу! Нет, больше я этого не вынесу! Скажу ей всё, что о ней думаю, и уйду из этого дома!». Но Дороти не сделала ничего подобного. Она с ужасающей ясностью видела, что в её положении она беспомощна. Что бы ни происходило, как бы её ни оскорбляли, она должна всё это проглотить, она должна удержаться на работе. Поэтому она сидела тихо, с покрасневшим лицом, униженная, в центре круга родителей, и вскоре её гнев стал превращаться в страдание, и она поняла, что если сейчас она ничего не сделает, чтобы предотвратить слёзы, то тотчас расплачется. Но она также поняла, что если она расплачется, то это будет последней соломинкой, и родители потребуют её увольнения. Чтобы предотвратить слёзы, она так сильно впилась ногтями себе в ладони, что на них даже выступили капельки крови, – но это она обнаружила уже потом.

«Разнос» был сам по себе заверением от миссис Криви, что ничего подобного больше никогда не случится и что оскорбивший всех Шекспир будет немедленно сожжён. Теперь родители были удовлетворены. Дороти получила по заслугам, и это, безусловно, пойдёт ей на пользу. Они зла против неё не держали и ни о каком унижении не помышляли. Они попрощались с миссис Криви, более холодно попрощались с Дороти и ушли. Дороти тоже поднялась, чтобы уйти, но миссис Криви сделала ей знак остаться.

– Задержитесь на минутку, – зловеще проговорила она, когда родители вышли. – Я ещё не закончила. Ещё много чего не сказала.