Флори. Выставил мне кофе да сигаретку, жалкий подонок! Что у вас там за чай, Джинджер? Всегда ты был моим любимчиком, Джинджер, дорогой.

Миссис Уэйн. Да нас здесь тринадцать.

Мистер Толлбойз. Коль скоро у нас обеда не предвидится, нечего и беспокоиться.

Джинджер. Итак, леди и джентльмены! Чай подан. Чашки вперед, пожалуйте!

Кики. О, Иисусе! Ты мою чёртову чашку даже до середины не наполнил!

Миссис МакЭллигот. Ну что, всем нам удачи, да коечку поганенькую какую на завтра. Да я б и сама в одну церковь тут пристроилась бы, да они, б… не пускают! Думают, нанесут им какую заразу. (Пьёт)

Миссис Уэйн. В общем, я не могу сказать, что привыкла вот так пить чай, но всё же… (Пьёт)

Чарли. Хорошая чашечка убойного чайку! (Пьёт)

Дифи. И стаи зелёных попугаев на кокосовых пальмах… (Пьёт)

Мистер Толлбойз.

(Пьёт)

Снаутер. Больше у нас до пяти… утра ничего не будет.

(Флори достаёт из чулка надорванную фабричную сигарету и выпрашивает спичку. Мужчины, все кроме Дэдди, Дифи и мистера Толлбойза делают самокрутки из подобранных бычков. Когда закурившие располагаются на скамейке, на земле и на парапете, горящие огоньки сигарет светятся в туманном сумраке, как зигзаги созвездий.)

Миссис Уэйн. Ну вот и хорошо! Чашечка доброго чая согревает. Как считаете? Не могу не сказать, что чувствую себя по-другому: никакой тебе чистой скатерти – а я к ней привыкла; нет здесь и прекрасного сервиза, какой был раньше у нашей мамочки. И конечно же, всегда у нас был самый лучший чай, который только можно купить за деньги – настоящий Пекое Пойнтс по два и девять за фунт.

Джинджер (поёт).

«И пошли они весёлые.

И девка счастлива, и парню хорошо».

Мистер Толлбойз (поёт на мелодию “Deutschland, Deutschland uber alles”[62])

«Пусть цветёт герань…».

Чарли. А вы, ребята, давно под парами?

Снаутер. Завтра устрою я в этих пивнушках такое, что они косточек не соберут. Получу свои пол доллара, даже если придётся их перевернуть вверх ногами и вытрясти из них!

Джинджер. Три дня. Идём из Йорка. Всю дорогу ночевали, где попало. Боже, это тебе не фунт изюма!

Флори. Джинджи, дорогой, у тебя там больше чайку не осталось? Ну тогда пока, ребята. Увидимся завтра утром в Уилкинзе.

Миссис Бендиго. Во вороватая шлюшка! Выдула наш чаёк за спасибо и теперь отваливает! Не может она и минуты на нас потратить!

Миссис МакЭллигот. Холодно? Ай! Я-то вам верю. Спать в высокой траве без одеяла, и эта гадкая роса норовит тебя утопить. А утром костерка не разжечь, да к молочнику стучаться, прежде чем чайку попить. Мы с Майклом тоже через такое прошли.

Миссис Бендиго. Да она только и будет, что с чёрными да китайцами, тёлка поганая.

Дороти. Сколько она получает за раз?

Снаутер. Шестёрку.

Дороти. Шесть пенсов?

Чарли. Могу поспорить. А к утру, так и за поганую папироску пойдёт.

Миссис МакЭллигот. Я никогда меньше шиллинга не брала. Никогда.

Джинджер. Разок мы с Кики заночевали на кладбище. Проснулся я утром, и оказалось, спал-то прям на могиле.

Кики. Да и вши там на ней.

Миссис МакЭллигот. Мы с Майклом как-то ночевали в свинарнике. Просто влезли вначале, а Майк говорит, Дева Мария! – там свинья! Да и… с ней, со свиньей! Я говорю. С ней теплее будет! Ну вот, влезли мы, а там старая свиноматка на боку лежит, да храпит, что мотор тракторный. Да я к ней подползла, ну и обняла её руками, да и она меня, ей бог, всю ночь согревала. Дак и похуже бывало.

Дифи (напевает). С моей пипкой, пипкой…

Чарли. Как это Дифи не замолкает? Будто у него там моторчик какой жужжит, не прерываясь!

Дэдди. Когда я был мальчишкой, мы не жили на хлебе с маргарином, да на чае с такой ерундой. Животы у нас тогда отменно были набиты. Бифштексы тебе и чёрный пудинг. Клёцки с беконом. Голова свиная. Кормили на убой, что бойцовых петухов перед дракой. А теперь пятьдесят лет у меня эта дрянь в животе. Где картошину ухватишь, где гороху, где турнепсу для заправки – всё, что попадёт. Да спишь в мокрой соломе, а чтоб брюхо хоть раз в год досыта набить – так нет! Ну…! (Удаляется под своё пальто.)

Миссис МакЭллигот. А Майкл-то мой, и право был смелый молодчик! Везде-то он влезет! Много раз мы и в пустые дома влезали и спали себе на лучших кроватях. «У других дома есть, – говорил он. – А нам что же, не положено?»

Джинджер (поёт). «Но танцую я со слезами на глазах…».

Мистер Толлбойз (сам с собой). «Absurnet haeres Caecuba dignior! А самый заслуженный наследник будет пить вина Кекубы».[63] Подумать только, двадцать одна бутылка Кло-сен-Жак 1911 ещё была в моём подвале в ту ночь, когда родилось дитя и я уехал в Лондон поездом, развозившем молоко…

Миссис Уэйн. А уж какие венки нам прислали, когда наша мамочка умерла… вы не поверите! Огромные такие…

Миссис Бендиго. Если бы вернуть моё времечко, я б вышла замуж за денежного…

Джинджер (поёт).

Носатый Уотсон. Некоторые тут про себя чёрт-те что блеют, так? А каково жить такому несчастному дерьму, как я? Вы в переплёт не попали, когда вам восемнадцать стукнуло! Так ведь?

Кики. О, Иисусе!

Чарли. Джинджер, можешь ты замолкнуть и не выть как мартовский кот?! Вот послушай – хочу тебя побаловать: (Поёт) Иисус, любовь души моей…

Мистер Толлбойз (сам с собой). Собственной персоной в Крокфорде. С епископами, архиепископами и всей братией небесной.

Носатый Уотсон. Хочешь знать, как я в первый раз попался? Собственная сестра заложила. Да! Своя же сестра чёртова! Тёлка поганая – вот она кто. Вышла замуж за маньяка религиозного – такой уж религиозный, что у ней теперь пятнадцать детей, – так он её и уговорил на меня донести! Но я ещё к ним заявлюсь, это я вам обещаю! Первое, что я сделал, как только вышел на свободу, так это, молоток купил, и пошёл к сестриному дому. И размозжил её пианино в щепы к чертям! Во! – сказал я – вот что ты получила за то, что меня заложила! Поганая ты кобыла! – сказал я.

Дороти. Как холодно, как холодно! Я уж и не чувствую, есть у меня ноги или нет.

Миссис МакЭллигот. Этот чёртов чай надолго не согреет. Да и я свои точно отморозила.

Мистер Толлбойз (сам с сообой). Был и я приходским священником. Вот были деньки! Благотворительные распродажи рукоделия с танцами Морриса в помощь селянам, мои лекции в «Союзе матерей», миссионерская работа на западе Китая, со всеми этими четырнадцатью волшебными фонариками! Клуб крикета для мальчиков – только для трезвенников! Мои классы по конфирмации, лекции о непорочности – под сводами зала приходского, оргии моих бой-скаутов. Волчата ещё, а вой, как у взрослых волков! Заметки для хозяек в приходском журнале: «Отработанные заправки для авторучек можно использовать как клизмы для канареек…»[64]

Чарли (поёт). Иисус, любовь души моей…

Джинджер. Сюда идёт мерзкий тип. Поднялись все, быстро!

(Дэдди появляется из своего пальто).

Полицейский. (Трясёт спящих на соседней скамейке.) А теперь просыпайтесь! Просыпайтесь! Поднимайтесь! Если спать хотите – идите домой. Это вам не гостиница. Эй, там, вставайте! И т. д. и т. д.