Чарли (поёт). О дева Мария, о, Мария, о Мария… (Биг Бен бьёт десять.)

Снаутер (имитируя звон). Динь-дон, динь-дон! Заткнись со своим… звоном, слышишь? Ещё таких целых семь часов на этой… площади. И только тогда мы, может, сможем, хоть немного соснуть! Уроды!

Мистер Толлбойз (сам с собой) Non sum quails eram boni sub regno Edwardi![46] В дни моей невинности, до того как дьявол унёс меня в вышину и бросил в эти воскресные газеты. Что и говорить, ещё тогда, когда я был пастором в Литтл Фаули-кам-Дьюсбери…

Дифи (напевает). С моей пипкой, пипкой, с моей пипкой, пипкой…

Миссис Уэйн. Ах, дорогая! Как только я тебя увидела, так сразу поняла, что ты леди, прирождённая леди. Уж мы-то с тобой понимаем, что это значит попасть в такое положение… Не правда ли, дорогая? Для нас это не то, что для других, которые здесь оказались…

Чарли (поёт). О дева Мария, о, Мария, о Мария, ты милосердна!

Миссис Бендиго. Мужем чёртовым называется. Ишь ты! Четыре фунта в неделю в Ковент-Гарден, а жена его звездится на поганой площади! Тоже мне, муж!

Мистер Толлбойз (сам с собой). Счастливые деньки! Счастливые деньки! Моя увитая плющом церквушка приютилась средь холмов, мой приход, крытый красной черепицей, дремлющий среди елизаветинских тисов! Моя библиотека, мой виноградник, моя кухарка, моя горничная, мой садовник! Мои деньги в банке, моё имя в Крокфорде! Мой чёрный костюм безупречного покроя! Мой пасторский воротник! Моя муаровая шёлковая сутана на территориях церкви…

Миссис Уэйн. Конечно, единственная вещь, за которую я действительно благодарю Бога, дорогая, это то, что моя бедная мамочка не дожила до этого дня. Потому что, доживи она до этого дня и увидь она, что её старшая дочь, которая воспитана была, обрати внимание! – так была воспитана, что ей ни в чём не отказывали… молоко прямо из-под коровы…

Миссис Бендиго. Муж!

Джинджер. Эй! Давай хоть чайку замутим, пока есть возможность! Потом уж поздно будет – в пол одиннадцатого все кофейни закрываются.

Кики. О Иисус! Этот чёртов холод меня убьёт. У меня под брюками – ничего нет! О, Иисусе!

Чарли (поёт). О дева Мария, дева Мария…

Снаутер. Четыре пенса! Четыре пенса за шесть… часов похождений! Это дерьмо с деревянной ногой сгребает нашу выручку в каждой забегаловке между Алдгейтом и Майл-Энд-Роуд. Это всё его деревянная нога и военные медали, что он купил на Ламбет-Кат. Негодяй!

Дифи (напевает). С моей пипкой, пипкой, с моей пипкой, пипкой…

Миссис Бендиго. А я так и говорила, так и думала, что он негодяй. Мужчиной называешься? – говорю я. – Да я видала, таких как ты держат в больницах под контролем, говорю.

Мистер Толлбойз (сам с собой). Счастливые деньки! Счастливые деньки! Ростбиф, деревенские танцуют и «мир Божий, который превыше всякого ума»![47] Воскресное утро у моего дубового алтаря, освежающий аромат цветов и шелест сутаны, растворившиеся в сладковатой духоте. Летние вечера, когда позднее солнце бросает косые лучи на окно моего кабинета, и я, задумчивый, напившийся чаю, в благоухающих венках Кавендиша[48], в полудрёме вожу пальцем по страницам открытого посередине тома «Поэтические труды Уильяма Шенстоуна, эсквайра»,[49] Пёрси «Реликвии древней английской поэзии»,[50] Дж Лемприере Д.Д, профессора аморальной теологии…[51]

Джинджер. Ну давай же! Кто идёт за этим пойлом? У нас есть молоко, у нас есть чай. Вопрос один: у кого чёртовым сахарком можно разжиться?

Дороти. Этот холод. Этот холод! Он пронизывает насквозь! Неужели так будет всю ночь?

Миссис Бендиго. Да заткнись ты! Ненавижу этих хнычущих шлюшек.

Чарли. Тоже занудство разводишь? Глянь вот на ужасный туман, что ползёт вверх по колонне. Нельсону-то до утра всё что можно отморозит.

Миссис Уэйн. Конечно, в то время, о котором я говорю, у нас ещё был бизнес: маленький магазинчик на углу, табак и сладости. Ты меня поймёшь…

Кики. О, Иисусе! Одолжи мне своё пальтишко, Джинджер! Я замерзаю, к чёртовой матери!

Снаутер… негодяй вдвойне! Кишки ему выпущу, как в следующий раз увижу!

Чарли. Превратности войны, превратности войны. Сегодня ты умираешь на площади, а завтра ромштекс и пуховая перина. Чего ещё можно было ожидать от убийственного четверга?

Миссис Бендиго. Отвали, Дэдди, отвали! Думаешь, я хочу, чтоб твоя вшивая голова лежала на моём плече? Я – замужняя женщина!

Мистер Толлбойз (сам с собой). В проповедях, песнопениях и провозглашениях мне не было равных. Моя «Вознеситесь сердцами вашими» была известна во всей епархии. Я знал особенности любой Церкви: Высокой, Низкой, Широкой, внецерковное… Англокатолическое – всем горлом, только так рубил с плеча мужественное англиканское или завывал для Низкой церкви, где все ещё пробиваются похожие на ржание Гуингмские нотки церковных стариков.[52]

Дифи (напевает). С моей пипкой, пипкой…

Джинджер. Руки прочь от моего чёртова пальто, Кики! Не получишь ты никакой моей одежды, пока со всей своей дурью не распростишься.

Чарли (поёт). «Так сердце жаждет хладных струй в погоне вспламенясь…»[53]

Миссис МакЭллигот (во сне). Майкл, дорогой, это был ты?

Миссис Бендиго. Я уверена, что этот подлый ублюдок женился на мне при живой жене.

Мистер Толлбойз (Гортанным голосом, уподобляясь священнику, напоминая). И если кто-нибудь из вас знает причину или обстоятельство, препятствующее тому, чтобы эти два человека объединились священными узами брака…

Кики. Вот так дружок! Поганый дружок! Даже не одолжит своё поганое пальтецо!

Миссис Уэйн. Ну, раз уж вы об этом заговорили, должна признать, что я не из тех, кто отказывается от приятной чашечки чая. Я помню, что, когда наша бедная дорогая мамочка была жива, мы обычно выпивали один чайник за другим…

Носатый Уотсон (сам с собой, злобно). Негодяй!.. Втёрся сначала, а потом везде пролез… Никогда сам пальцем о палец не ударил… Негодяй!

Дифи (напевает). С моей пипкой, пипкой…

Миссис МакЭллигот (наполовину спящая). Дорогой Майкл! Он был настоящим возлюбленным. Да, Майкл был таким. Нежным и искренним… Я ни на какого другого мужчину и не взглянула, с тех пор как встретила его у скотобойни Кронка и он дал мне два фунта колбасы… А ведь выпросил её себе на ужин у «Интернешнл Сторз».

Миссис Бендиго. Так что? Думаю, этот чёртов чай достанется нам только завтра.

Мистер Толлбойз (нараспев, припоминая). «При реках Вавилона, там сидели мы и плакали, когда вспоминали о Сионе!..»[54]

Дороти. О, этот холод. Этот холод!

Снаутер. Всё. Больше ни черта не делаю! Хватит мне этих… звёзд до Рождества! Завтра вырву у них свою койку – да хоть бы и вместе с их потрохами.

Носатый Уотсон. Это он-то детектив? Смит из Летучего отряда? Летучий Иуда он, вот он кто! Всё, что они умеют, так это стариканов каких повязать! Да никакой судья поганый справедливо их не рассудит!

Джинджер. Всё, к чертям! У кого есть на воду?

Миссис МакЭллигот (просыпаясь). О боже, боже! Всё равно что спину переломили. О, Иисусе! Не тебе ли скамья впивалась в почки? А уж сон-то мне был… будто я в койке, да с чашкой чая, да два тоста, маслом намазанные, ждут меня на тумбочке…Да, похоже, последний разок я так соснула. Теперь уж до завтра, до публичной библиотеки в Ламбете.