Я знал о её чувствах, но услышать это вот так, прямо, с такой обезоруживающей честностью… В этот момент отчётливо понял, что пора подарить этой удивительной женщине кольцо. Неизвестно, готова ли она уже к браку, хочет ли этого, но если да, то я буду самым счастливым мужчиной в этом и любом другом мире.

Служанка подала мне Макса. Взяв сына на руки, поцеловал его в пухлую щёчку. На круглой голове малыша уже пробился густой ёжик тёмно-синих волос. Мэриголд всегда смущалась, когда речь заходила об их цвете, и я догадывался, что она боится, как бы не раскрылась какая-то тайна, тщательно ею хранимая. Я же не хотел поднимать эту тему первым, чтобы не задеть за больное. По её словам, именно так проявлялись черты другой расы у гномьих младенцев, но глаза у сына уж во всяком случае точно мои, глубокого синего цвета.

Кору подала знак, что портал стабилен, люди, возвращающиеся в поместье Феникс, начали проходить сквозь мерцающую завесу. С той стороны вынырнула Лютик, закончившая свои полуночную работу по осмотру окрестностей Озёрного и явно жаждущая веселья. Интересно, как эта застенчивая мышка отреагирует на откровенную атмосферу «Лады»?

Я передал сына Мэриголд. Она в последний раз одарила меня сияющей улыбкой, шагнула в портал, и мерцающая сфера схлопнулась с тихим шипением, оставив после себя запах озона и пляшущие на сетчатке остаточные изображения. Конюшня погрузилась в относительную тишину, нарушаемую лишь фырканьем лошадей.

Семейная часть праздника закончилась.

Тепло от разговора с Мэриголд всё ещё грело где-то в груди. Её искренние чувства настолько перекликались с моими, что решение подарить ей кольцо из минутного порыва превратилось в твёрдую непоколебимую решимость.

Я обернулся. Мои женщины, готовые ко второй части новогодней ночи, собирались у выхода. Лейланна, Люта, Белла, Зара, Самира, Ирен… Владис со своей компанией уже поджидал нас, потирая руки в предвкушение разгульной ночи.

Мой взгляд зацепился за Лютик. Моя застенчивая мышка с любопытством и толикой страха смотрела на нашу шумную возбуждённую компанию. Она очень хотела «выйти в свет», но невозможно себе представить, как её нежная душа отреагирует на откровенную, бьющую через край чувственность «Лады». Что ж, присмотрю за ней.

— Ну что, сонные тетери, — громко сказал я, хлопая в ладоши. — Ночь ещё молода, пора показать этому городу, как мы умеем веселиться!

Ответом мне стал дружный одобрительный гул. Похоже, вторая, взрослая часть праздника обещала быть не менее запоминающейся.

Новогодние гуляния гремели по всему Тверду. Праздновали все, от аристократов в своих сияющих поместьях до последнего бедняка в отстроенных заново кварталах. Мы же всей нашей разношёрстной, но уже сплочённой семьёй направлялись туда, где бурлило самое что ни на есть бесстыдное и громкое веселье — в квартал красных фонарей.

Это место, приютившееся на самой окраине трущоб, я помнил ещё дымящимися руинами. Оно сильно пострадало во время беспорядков, когда город захлестнули толпы беженцев, а потом Виктор Ланской решил проблему радикально: просто сжёг трущобы дотла. Жестоко, эффективно и в его стиле.

Но город, как упрямый сорняк, вырос заново. Улицы расчистили, дома отстроили, и жизнь вернулась, став, пожалуй, ещё более кипучей. К моей искренней радости, бордель «Лада» либо чудом уцелел в том огненном аду, либо его восстановили с нуля, да так, что стал даже краше прежнего.

Несмотря на поздний час, внутри яблоку негде было упасть. В воздухе висела смесь запахов пота, пролитого эля, дешёвых духов и чего-то ещё, неуловимо-возбуждающего и пряного. Посетители, в основном мужики в рабочей одежде и подвыпившие солдаты, сгрудились у сцены, жадно пялясь на сверкающую золотом девушку-драконида.

Уже полностью обнажённая, с гибким сильным телом, покрытым мелкой, похожей на монеты чешуёй, переливающейся в свете масляных ламп, она казалась ожившей статуей. Вместо волос короткие упругие рожки-отростки, а изгиб бёдер венчал длинный и мощный мускулистый хвост. Зрелище на любителя, и, судя по вялой реакции толпы, таковых сегодня оказалось немного.

Я вспомнил, как когда-то Белинда искренне удивлялась и радовалась тому, что я нахожу её привлекательной. Многих чешуя и отсутствие пышной шевелюры отталкивали, я же считал этих людей слепцами. Женщина на сцене выглядела великолепно.

Пытаясь хоть как-то расшевелить равнодушных зрителей, она пошла на отчаянный шаг: изогнувшись с невероятной гибкостью, попыталась засунуть кончик своего толстого чешуйчатого хвоста себе между ног. Лично мне это показалось необычайно эротично в своей откровенности, но публика, похоже, не оценила. По залу прокатились редкие свистки и разочарованные вздохи. Танцовщица начала терять кураж, её движения становились механическими.

Стало жаль девчонку. Она старалась, выкладывалась, а в ответ получила почти полное безразличие.

Я молча шагнул чуть в сторону, давая себе пространство для броска, и выудил из кошеля золотой. Тот приятно лёг в ладонь, холодя кожу. Короткий замах кистью, отработанный тысячами выстрелов из лука, и монета, сверкнув, полетела через всю комнату. Описав идеальную дугу, она звякнула о доски сцены прямо у ног дракониды и, покрутившись волчком, замерла.

Девушка вздрогнула, опустила глаза и увидела её. Глаза, большие и с вертикальным зрачком, изумлённо расширились, она подняла взгляд, ища в толпе того, кто бросил монету. Я едва заметно кивнул, и её лицо озарила такая яркая искренняя улыбка, что, казалось, в зале сразу стало светлее. Словно получив второе дыхание, девушка с новым энтузиазмом продолжила своё представление, и теперь в её движениях появились азарт и настоящая страсть.

Симпатичная брюнетка, заметив жест, тут же заспешила к нам, лавируя между столиками.

— Стулья для всех, — объявил я, негромко звякнув кошельком.

Её взгляд метнулся от меня к нашей огромной компании, и на лице отразилось лёгкое замешательство, сменившееся паникой. Она окинула взглядом моих спутников, сглотнула и снова посмотрела на меня.

— Прошу прощения, господин, — неуверенно пробормотала она. — Сегодня из-за праздников и наплыва посетителей бронирование одного столика у сцены стоит двадцать пять золотых.

Я мысленно хмыкнул. Цены подскочили вдвое по сравнению с прошлым годом. Что ж, город восстанавливался, спрос рос, всё вполне логично.

— Мы возьмём четыре, — спокойно сказал я.

Глаза девушки расширились от недоверия. Четыре столика — это сотня золотых, сумма, которую она, вероятно, не зарабатывала и за год, даже с учётом «особого сервиса» наверху. Пока официантка пыталась переварить информацию, я протянул ей кошелек, который, спохватившись, неловко, двумя руками, приняла она и тут же спрятала в глубокий карман фартука, нервно оглядываясь по сторонам.

— К-конечно, господин. Пожалуйста, прошу за мной. Сюда.

Мы последовали за ней к лучшим местам, большим кабинкам прямо напротив сцены. Владис со своим небольшим гаремом тут же оккупировал одну, я, мои жёны и наложницы собирались разместиться в трёх оставшихся. Но всё пошло не по плану: в итоге нам хватило и двух.

Большая часть девушек, включая Зару и Лютика, которые тут же устроились у меня на коленях, набилась в мою кабинку, остальные расселись в соседней и тут же перегнулись через невысокую перегородку, чтобы поучаствовать в общем разговоре. А Лили, моя неугомонная кунида, и вовсе вскарабкалась на спинку дивана и уселась у меня на плечах, свесив ноги.

Наша компания походила какой-то цыганский табор, в котором не прекращались смех, болтовня и постоянное движение. Я сидел в центре этого урагана жизни, ощущая на коленях тёплое тело Зары и мягкую шёрстку Лютика, чувствуя себя… на своём месте, словно король на нелепом, но очень уютном троне.

Темноволосая официантка, вернувшись, торопливо приняла заказы на напитки и, пятясь, поспешила ретироваться, оставив нас наслаждаться представлением и нашим маленьким праздником.