Я мысленно прокрутил информацию от системы. Выходит, я знаю, что есть алхимические агрессивные средства, уничтожающие ее, но их рецепты мне неизвестны. И да, что-то подсказывало, что слово, закрыто, исчезнет, когда я повышу дар до ста процентов, но это еще не одна неделя работы. Надеюсь это время у нас есть. Вопрос в другом — только ли они эффективны, эти алхимические составы? Или есть еще варианты воздействия на эту измененную живу? Грэм таких не знал, я тоже. Система молчала. Возможно, будь у меня больший уровень «доступа», а мой Анализ не «урезанный», она бы дала дельные советы, а пока…пока придется надеяться, что нас это не заденет.

Когда мы добрались до дома, солнце уже шло на отдых.

Дом встретил нас привычным гоготом Шлёпы, который тут же подбежал к калитке и принялся важно расхаживать туда-сюда, демонстрируя, что он тут главный охранник и всё под контролем.

— Молодец, Шлёпа, — буркнул Грэм, проходя мимо. — Никого не пускал?

— Га-га!

Видимо, это означало «никого». Так оно и оказалось: никаких следов того, что кто-то пытался проникнуть в дом не было. Все растения были целы, в том числе и спрятанная на чердаке солнечная ромашка. Ее я сразу вынес под лучи заходящего солнца — и так потеряла пару часов, которые могла накапливать энергию.

Первым делом мы с Грэмом по очереди вымылись. Он почти полностью, а я избегая спины, которая все еще горела от боли, но уже на треть слабее, чем утром. Тело от прохладной воды освежилось и будто немного сбросило с себя накатившую усталость. Старик же задумчиво ходил по саду, и смотрел в сторону Морны. Теперь он получил неиллюзорный шанс лечиться и поддерживать черную хворь в том же состоянии, что и сейчас, а то и уменьшать ее количество. Это для него, — кто уже поставил на себе крест, — много значило. А всё из-за моего случайного предположения, что живососы могут помочь, ну и, конечно же, без Лиры этого бы не получилось.

После этого я взялся за готовку. В этот раз сварил крупу, купленную утром на рынке. Она оказалась похожей на нашу перловку — такие же продолговатые зёрнышки, только чуть крупнее и с лёгким золотистым оттенком. Я засыпал её в котелок с водой и поставил на огонь. Грэм решил мне помочь с готовкой и откопал кое-какие травы-приправы, которых осталось буквально по щепотке в каждом мешочке: похоже, это были его запасы для лесных походов, поэтому я и не мог их найти — они были спрятаны в сумке в сундуке. Видно, у старика было настроение чуть поготовить. И эта готовка была мне полезна, ведь он рассказывал, что кладет и для чего.

— Вот, — он достал измельченные листья, — Острец лесной. Он придаёт мясу остроту, но можно и без мяса — в кашу пойдет.

Он сыпанул его от души, и я подумал, что видимо сегодня будет остро.

— А вот это дымчатый лист. — Грэм сыпанул щепотку в котелок. — Он даёт копчёный привкус. Ты, конечно, интересно использовал другие травы, но я больше люблю поострее. Забыл как-то, что у меня остались небольшие запасы. На пару готовок хватит, а там можно обойтись и тем, что ты использовал. Захотелось что-то сегодня такого, старого.

Грэм вздохнул и помешал кашу в котелке. Этих приправ ему хватило, так что я не стал лезть и добавлять то, что обычно клал в суп и корнеплоды. Надо сказать, запах поплыл по дому попривлекательнее того, что я готовил. И на этот запах в дом приполз Седой. Он взобрался на стул и стал принюхиваться, жадно втягивая воздух у котелка.

— Пи-пи?

— Нет, тебе нельзя. — Я отодвинул его подальше от котелка. — Тебе сок едкого дуба подавай, а не кашу.

Мурлык обиженно пискнул и отполз, но глаз с котелка не сводил.

Когда еда была готова, мы с Грэмом сели за стол. Мурлык выпросил таки свою порцию каши, успел наесться и теперь дремал на подоконнике, свернувшись калачиком и похрюкивая.

Мы с Грэмом некоторое время ели молча — после долгого дня это было именно то, что нужно.

— Дед, — я отложил ложку, — ты был прав.

Грэм поднял бровь.

— В чём именно? Я часто бываю прав.

Я засмеялся. Сегодня у Грэма было настроение, раз он ответил так.

— Насчёт Морны и того, что мне нужно быть осторожнее. — Я помолчал. — Я… постараюсь быть бдительнее. Даже с ней.

Старик хмыкнул, но я заметил, как уголки его губ дрогнули.

— Хоть запоздало, но мозги включаешь. — Он зачерпнул ещё каши. — Видать перестало действовать её присутствие.

Я промолчал.

Потому что он был прав и в этом тоже — глупо отрицать, что ее присутствие на меня не воздействует.

После еды Грэм велел мне снять рубаху.

— Покажи руку и ногу, посмотрим, как идет закалка. Должно было окончательно все зажить.

Я послушно обнажил конечности.

Старик внимательно осмотрел мою правую руку от кисти до локтя и левую ногу до щиколотки. Он провёл пальцами по коже, надавливая в нескольких местах. Затем взял кинжал и осторожно провел кончиком, оставляя царапину. Кожа поцарапалась, но кровь не пошла.

— Неплохо, — констатировал он. — Уже зажило. Начальную ступень закалки кожи ты прошёл успешно, правда только в некоторых местах.

Я посмотрел на свою руку. Кожа выглядела обычно — так и не скажешь, что она закаленная. Может чуть плотная, но внешне ничего особенного. Зато я почувствовал разницу, когда старик провел острием кинжала: да что там, я помню как железноклювые вороны ее не смогли «проклевать».

— Намажь эти места той мазью, которую сделал, — добавил старик. — Лишним не будет, закрепит результат.

Я кивнул и полез за мисочкой с мазью. Наверное, нужно было и самому догадаться утром это сделать.

— А спина? — спросил я, — Как там?

Сам —то я не мог оценить «вид» — только ощущать боль. И боль пока была ненамного слабее, чем вчера.

— День-полтора, — сказал он, взглянув, — и можно будет использовать мазь. И так слишком быстро заживает, так что считай тебе повезло. Да и по морде твоей довольной вижу, что ты не испытываешь той боли, что должен.

Я и сам заметил, что мое тело адаптировалось к боли, так что наблюдения Грэма были верны.

Я намазал руку и ногу мазью, ощущая приятное холодное покалывание. Сам сделал — сам использую.

После вышел и уселся на ступеньки, пора было тренировать письмо, закрепив сегодняшний урок.

Я взял палочку и начал выводить на песке слова, которым научила меня Мира: «вода», «трава», «корень», «солнце» и многие другие. Палочка двигалась уже увереннее, а пока я всё это выводил, рядом примостился Седой.

Сначала он просто смотрел на то, что я делаю, а потом сам спустился на землю и начал лапками выводить каракули. Вывел одну и посмотрел на меня:

— Пи-пи?

— Нет, Седой, как курица лапой. Писать явно не твое. — хмыкнул я и продолжил.

Он еще сделал пару попыток повторять за мной, потом плюнул на это дело, взобрался на ступеньки и продолжил тренировку «полета». С каждым разом у него получалось всё лучше, полет всё длиннее, а движения — ловчее. После особенно удачной попытки он так радостно и довольно запищал, что разбудил задремавшего было Шлепу. Думаю, такое гусь не простит.

Я улыбнулся и вернулся к письму — ничего сложного, нужно только повторять и запоминать.

Где-то через полчаса я отложил палочку и решил взглянуть на карту Кромки — ту самую, старую, которую дал мне Грэм. Вместе с ней взял кучку заготовленных угольных «карандашей» собственного производства.

Карта была пустовата, но на то мне ее Грэм и дал, чтобы я ее заполнял. Хотя для меня это было не столько заполнение, сколько тренировка «пространственной памяти». Я стал отмечать каждое мало-мальски ценное растение, которое встречал. Для этого приходилось вспоминать все мои походы и точно отыскивать место на карте (насколько это возможно). Место, где росла сереброчешуйная ягодница я обозначил буквами «СЯ», поляну с лунным звоном — «ЛЗ», заросли пастушьей слезы — «ПС», куст пальчатки серебряной, который мы нашли сегодня — «ПаС», синехвост — «Сх», пушистую мяту — «ПМ». Отметки, понятные, пожалуй, только мне. Но теперь, когда я отметил каждое растение на карте, мои знания словно структурировались, из хаотичных обрели четкую структуру.