LV

Выбравшись из госпиталя, Шрам вышел к центральной площади Лиманска. И замер. Посреди заросшего бурьяном плаца, у подножия расколотого надвое памятника, сидел Хозяин. Медведь не убегал и не прятался. Пылающие плазменные глаза равнодушно смотрели на выползшего из руин преследователя. Зверь ждал его. В этой позе было что-то глубоко осмысленное, словно божество Зоны давало жалкому куску мяса шанс отдышаться перед финальным актом трагедии.

LVI

— Чего уставился, Абсолют? — хрипло, надсадно крикнул охотник через площадь. Сухой голос сорвался на кашель, эхо заметалось между мёртвыми фасадами. — Думаешь, я сдохну по дороге? Не дождешься. Я сдеру с тебя эту серебряную фольгу, даже если мне придётся проползти через само Пекло. Мы с тобой теперь повязаны! Твоя кровь на моих руках, моя жизнь в твоих лапах!

LVII

Старик резким движением сдёрнул с плеча противотанковое ружьё и попытался упасть на колено, чтобы разложить сошки. Но Лиманск начал свою больную игру. Топология площади внезапно дрогнула. Асфальт пошёл рябью, как вода от брошенного камня, и фигура Серебряного бога вдруг отдалилась на добрую сотню метров, растворяясь в мареве. В следующую же секунду пространство схлопнулось, и морда мутанта оказалась пугающе близко, искажённая и растянутая гигантской оптической линзой невидимой аномалии.

LVIII

Охотник вслепую водил тяжёлым стволом, пытаясь поймать в перекрестье прицела хотя бы контур лопатки, но Зона издевалась над ним. Расстояния потеряли всякий смысл. Линии домов изгибались под немыслимыми, тошнотворными углами, небо менялось местами с землёй. Голова кружилась от мощнейшего радиоактивного фона и чудовищного нервного напряжения. Ветеран начинал сходить с ума в этом калейдоскопе сломанной геометрии, судорожно вжимая приклад в плечо.

LIX

Хозяин медленно, тяжело поднялся. Тварь не стала нападать на дезориентированного, ослеплённого иллюзиями стрелка. Зверь просто развернулся и, полностью игнорируя законы перспективы, шагнул прямо в кирпичную стену старого городского почтамта, растворившись в ней без следа. Дорожка из светящихся, шипящих капель повела дальше, за границы проклятого города, туда, где раскинулись бескрайние, гнилые и вечно скрытые туманом Болота.

LX

Шрам бессильно опустил ружьё. В горле пересохло так, что каждый вдох обжигал трахею наждачной бумагой. Армейская фляга давно опустела. Физическое и ментальное истощение достигло той тонкой, хрустальной грани, за которой начинается спасительное безумие. Лязг… лязг… лязг. Человек, окончательно потерявший связь с прошлым и превратившийся в живой, слепой механизм ненависти и упрямства, побрёл следом, оставляя мёртвый лабиринт Лиманска за спиной.

LXI

Болота встретили путника удушливым запахом метана, гниющих водорослей и застоявшейся смерти. Воздух здесь напоминал прокисший кисель, тёплый и липкий, оседающий на фильтрах противогаза отвратительной слизью. Свинец низкого неба давил на плечи не хуже семнадцати килограммов воронёной стали ПТРС. Ветеран брёл по колено в чёрной жиже, раздвигая стволом высохший, ломкий камыш. Тропа Серебряного бога изменилась. Капли его крови больше не испарялись, порождая искрящиеся микро-аномалии. В этой радиоактивной трясине аномальная кровь просто растекалась по поверхности мутных луж бензиновой, тусклой плёнкой.

LXII

Титановая свая, заменившая правую ногу, с каждым шагом уходила в топь всё глубже. Хлюп-лязг… хлюп-лязг… Старик выдирал заблокированный протез из грязи с глухим рычанием, тратя на каждый метр пути колоссальные усилия. Холодная вода заливалась за голенища армейских ботинок, пропитывала истрёпанные штаны. Охотник слеп. Бензиновые разводы на воде ветвились, путались в зарослях, уводили в ложные протоки. Одержимость, гнавшая реликта через Рыжий Лес и Лиманск, теперь вязла в этой бесконечной, чавкающей пустоте.

LXIII

К вечеру началась лихорадка. Организм, истощённый бессонницей, радиацией и чудовищными перегрузками, начал сдавать. Наёмника бил крупный озноб. Воспалённому мозгу казалось, что холодный металл правой ноги перестал быть просто железкой. Искалеченному человеку чудилось, что титан пускает ледяные, серебряные корни прямо в культю, оплетая бёдра, прорастая в живот и грудную клетку. Металл заменял плоть, делая его похожим на ту самую тварь, которую он преследовал.

LXIV

— Мы с тобой из одного теста, Абсолют, — хрипел старик, обращаясь к равнодушному туману. Губы потрескались, язык прилипал к нёбу. — Металл и боль. Ты думал, что спрячешься от меня в этом дерьме? Я сам стал этим дерьмом… Я прорасту сквозь эту грязь, но я достану тебя…

Одиночество сводило с ума, превращая мысли в тягучую, бессмысленную тину. Охотник и добыча сливались в его бреду в единый, неразделимый организм, соединённый невидимой пуповиной пролитой серебряной крови.

LXV

За пеленой тумана, на поваленном, почерневшем от влаги стволе гигантского дерева, сидел гуманоид. У мутанта была гипертрофированная, пульсирующая венами голова и длинные, непропорциональные руки, безвольно свисающие до самой воды. Контролёр. Но в позе твари не было привычной агрессии или попытки захватить разум жертвы. Мутант сидел ссутулившись, как глубокий старец, познавший тщетность бытия, и с бесконечной, тяжёлой печалью смотрел на бредущего по пояс в грязи человека с гигантским ружьём.

LXVI

Чужой голос зазвучал не в ушах, а прямо в центре черепа, отдаваясь глухой болью в глазных яблоках.

«Ты принёс в мою тишину слишком много шума, железный человек».

Бывший оперативник остановился, тяжело опираясь на ствол ПТРС. Сил вскинуть оружие уже не было.

— Отойди с дороги, телепат, — прохрипел путник вслух. — Не до тебя сейчас.

«Кого ты хочешь убить? — меланхолично отозвался Контролёр, не шевельнув и пальцем. — Его? Того, кто истекает серебром в камышах? Или ту пустоту, что осталась от тебя самого, когда закончилась война? Ты охотишься на своё отражение, старик».

LXVII

Телепат медленно отвернулся, потеряв к человеку всякий интерес, и растворился в сизой дымке. Ветеран стиснул зубы так, что заскрипела эмаль, и сделал ещё один тяжёлый шаг. Хлюп-лязг. Спустя полчаса заросли высохшего, фонящего камыша расступились. На небольшом островке относительно сухой, спрессованной земли лежал Серебряный бог.

Исполинская туша тяжело, судорожно вздымалась. Металлическая шкура Хозяина больше не переливалась слепящим светом; она покрылась мутной, тёмной плёнкой окисла, похожей на проказу. Из разорванной урановым ломом лопатки медленно сочилась серая, густая жижа. Мутант умирал.

LXVIII

Стрелок замер на краю островка. Семнадцать килограммов воронёной стали давили на плечо, но руки не спешили снимать оружие. Радости не было. Торжества, азарта, победного экстаза — ничего из того, ради чего старый волк покинул свою берлогу. Божество Зоны подыхало в грязной луже, как обычная подстреленная дворняга. Радиационный иммунитет и аномальная плоть не смогли справиться с тяжёлым металлом обеднённого урана, который методично, молекула за молекулой, разрушал гиганта изнутри. Великая охота обернулась банальной, грязной бойней.

LXIX

Наёмник не стал раздвигать сошки противотанкового ружья. Ветеран не стал целиться в голову, чтобы завершить начатое. Реликт просто сделал два шага вперёд и тяжело, с металлическим скрипом заблокированного сустава, осел прямо в зловонную жижу, всего в десяти метрах от морды поверженного мутанта. Он положил тяжёлый ПТРС на колени, стянул с головы влажный капюшон и посмотрел на свою добычу. Два бесконечно одиноких существа встретились в самом эпицентре рукотворного ада.

LXX

Серебряный Медведь с трудом приоткрыл один глаз. Плазменный сгусток внутри глазницы едва тлел, как умирающий костёр на ветру.

— Вот и приехали, Абсолют, — тихо, почти ласково произнёс старик, глядя в этот угасающий свет. — Синдикат хотел нас в клетки рассадить, графики на нас строил. А мы сами в эту грязь залезли. Ты сбежал от них, чтобы стать здесь богом. А я пришёл убить тебя, потому что забыл, как быть человеком.