— Мы вытащили друг друга, реликт. Без твоей первобытной дури я бы сгнил ещё на Янтаре. Без моих кодов ты бы лёг под пулемётами в том вагоне, — голос Крида окреп, в нём снова зазвучала хватка топ-менеджера, но теперь жёсткая, прожжённая радиацией. — Пошли со мной на Большую землю. Обналичим этот ад.

Он кивнул на шипящий, истекающий маслом протез Шрама.

— Хватит жрать эту грязь. Я куплю тебе лучшую биомеханику в клиниках Женевы. Нейронные импланты, которые не сбоят и не болят. Деньги, частные острова, абсолютный иммунитет. Тебе больше не нужно будет спать в обнимку с дробовиком. Соглашайся, Шрам. Мы выпотрошим этот мир по нашему прейскуранту.

XCVI

Шрам долго смотрел на протянутую руку блондина, на крошечный чёрный прямоугольник, в котором была заперта власть над половиной мира. А затем медленно, тяжело поднялся. Пшш-клац. Пневматика выдохнула стравленный воздух, фиксируя вес. Ветеран посмотрел сверху вниз на изломанного, но опьянённого победой напарника.

— Ты так ничего и не понял, манагер, — хрипло, с едва уловимой хрипотцой произнёс Шрам. В его голосе не было ни злости, ни осуждения. Только глухая усталость. — Ты сменил хозяина, но остался на поводке. Твоя Большая земля — это та же Зона, только радиацию там называют инфляцией, а мутанты носят галстуки.

Он грубо похлопал перепачканной в машинном масле перчаткой по своему советскому протезу. Металл глухо лязгнул.

— Твои швейцарские клиники вживят мне ногу, которая в один прекрасный день потребует платного обновления прошивки или отключится по команде нового Директора. А эта железка… — Шрам усмехнулся одними глазами. — Она не врёт. Не торгуется. Она просто делает шаг, пока в ней есть давление. Мне не нужны ваши миллионы, Виктор. Мне не нужна ваша суета. Забирай свои цифры и проваливай в свою Женеву.

Крид медленно опустил руку. Огонь в его глазах чуть потускнел, сменившись холодным, прагматичным пониманием. Он кивнул, пряча накопитель обратно за пазуху.

— Я так и думал, — тихо сказал связной. — Ты мутант, реликт. Всегда им был. Зона — твоя естественная среда обитания.

XCVII

Виктор потянулся к трофейной рации фанатиков. Его пальцы, привыкшие перебирать многомиллионные контракты, теперь уверенно настраивали аналоговый верньер, выискивая в белом шуме нужную частоту.

— Борт 404, это «Орхидея». Код подтверждения: ноль-девять-альфа-зулу. Принимай координаты, — прохрипел Крид в микрофон. Из динамика донёсся удивлённый свист, а затем настороженный, грубый голос контрабандиста.

— «Орхидея» гниёт в земле. Кто на канале?

— Тот, кто только что стал твоим единственным работодателем в этом секторе, — ледяным корпоративным тоном отрезал блондин. — Квадрат Припяти. Окраина. Оплата — миллион евро на твой анонимный счёт на Багамах в ту секунду, когда мои ноги коснутся бетона на Большой земле. Время пошло.

Крид отбросил рацию. Их сделка со Шрамом была завершена. Больше никаких общих целей. Они выжили, они уничтожили Синдикат, и теперь их пути расходились навсегда. Наёмник молча подкинул в угасающий костёр кусок пластика и принялся методично, патрон за патроном, снаряжать опустевшие магазины к АКМС.

XCVIII

Рассвет над Припятью выдался пепельно-серым. Воздух завибрировал задолго до того, как из тумана вынырнул чёрный силуэт. Тяжёлый транспортный вертолёт Ми-8 без опознавательных знаков завис над кратером, поднимая винтами ураган из радиоактивного пепла и пыли. Шум лопастей заглушил мёртвую тишину Зоны. Из открытой боковой двери высунулся пулемётчик, настороженно водя стволом по руинам. Сбросили верёвочную лестницу.

Крид поднялся. Каждое движение отдавалось судорогой на его разбитом лице, но он выпрямил спину. Он подошёл к лестнице, ухватился за перекладину и обернулся.

Шрам стоял в десяти шагах, опираясь на свой дробовик. Ветер трепал его изодранный кевлар.

— Если когда-нибудь решишь выйти из этой ямы… — Крид перекрикивал рёв турбин. — Ты знаешь, где меня искать. Моё предложение в силе. До конца.

Ветеран 28-го отдела не ответил. Он лишь коротко, скупо кивнул и отвернулся, глядя на искореженные остатки «Левиафана». Крид усмехнулся, подтянулся на руках и скрылся в утробе вертолёта. Машина тяжело заложила вираж, набирая высоту, и растворилась в свинцовом небе, унося с собой шум, жадность и суету Большой земли.

XCIX

Вертолёт исчез. Оглушающая тишина рухнула на кратер бетонной плитой. Шрам остался один.

Он подошёл к тлеющему костру и грубо, сапогом, раскидал угли, затаптывая последние языки пламени. Затем проверил крепления на разгрузке. Проверил ход помпы КС-23: клац-клац. Всё работало. Боль в пробитом плече стала привычной, тягучей, почти родной. Она напоминала о том, что он жив.

Ветеран перенёс вес на правую ногу. Пневматика коротко, агрессивно зашипела. Пшш-клац. Звук больше не казался инородным. Он не резал слух. За эти бесконечные дни бегства, боёв и крови этот советский кусок железа стал частью его организма.

Шрам закинул ручную гаубицу на плечо и зашагал прочь от воронки, оставляя за собой глубокие следы в сером пепле. Ему не нужны были карты, ПДА или компасы. Его интегрированный чип молчал, сливаясь с фоновым шумом ноосферы.

C

Туман сгущался, обволакивая ржавые остовы брошенных машин и мёртвые коробки панельных домов. Шрам шёл на север, туда, где сквозь серую пелену едва проступали циклопические, гротескные очертания Саркофага Четвёртого энергоблока.

Он больше не был наёмником на контракте. Он не был беглецом, прячущимся от орбитальных сканеров Синдиката. Выжженный изнутри реликт 28-го отдела окончательно умер в этой катастрофе, оставив после себя нечто иное.

Пшш-клац. Пшш-клац.

Тяжёлая поступь ритмично вбивалась в растрескавшийся асфальт, но теперь этот звук не пугал Зону. Он вплетался в её симфонию. Мутировавшие псы провожали его взглядами из тёмных подворотен, не смея приблизиться. Аномалии гудели в стороне, признавая в нём хищника высшего порядка.

Шрам шагнул в густое молоко утреннего тумана. Его силуэт размылся, стал полупрозрачным, а затем и вовсе исчез, слившись с радиоактивной мглой. Осталась только абсолютная, тяжёлая, вечная тишина Зоны.

[КОНЕЦ ВТОРОЙ АРКИ]

I

Утро в Чернобыле-2 начиналось не с пения птиц и не с рассветного солнца, а с вязкого, серого света, который тяжело просачивался сквозь пыльные, заклеенные крест-накрест стёкла бывшей советской пятиэтажки. Шрам открыл глаза. Потолок, покрытый желтоватыми разводами от давно высохших протечек, встретил старого наёмника привычным, равнодушным узором осыпающейся штукатурки.

Ветеран не стал вскакивать. Реликт 28-го отдела лежал на продавленном пружинном матрасе, брошенном прямо на скрипучий паркет, и слушал тишину. Тишина была густой, как кисель. Ни выстрелов, ни воя сирен Синдиката, ни шелеста активного камуфляжа за стеной. Только монотонный, раздражающий скрип ржавой оконной петли на ветру, да далёкое, едва уловимое гудение исполинских антенн «Дуги», режущих серое небо в километре от дома.

Бывший оперативник откинул колючее армейское одеяло и сел. Левое, пробитое когда-то умной пулей плечо, отозвалось тупой, ноющей болью к перемене погоды. Старик потянулся к стоящей у изголовья железной банке с солидолом. Пальцы, загрубевшие до состояния древесной коры, зачерпнули густую, воняющую нефтью смазку. Хозяин квартиры перенёс вес, обнажив правую ногу. Пневматический протез, когда-то спасший ему жизнь в мясорубках Директората, теперь выглядел как часть старого трактора. Титан потускнел, кевларовая оплётка шлангов истрепалась в бахрому. Шрам методично, с религиозной тщательностью начал втирать солидол в открытые шарниры. Пшш-шш… — слабо, по-стариковски выдохнул клапан. Механизм больше не был хищным. Железка просто устала, как и её владелец.

II

Завтрак выдался скудным и пресным, как и вся нынешняя жизнь отшельника. Ветеран разогрел на портативной газовой горелке банку перловки с говядиной, срок годности которой истёк ещё до того, как Синдикат впервые сунулся в Зону. Ел старик прямо из жестянки, методично работая алюминиевой ложкой и бездумно глядя в облупленную стену кухни.