Доев, Шрам вытер губы рукавом выцветшего свитера и вышел на балкон. Воздух снаружи пах озоном, мокрой гнилой листвой и ржавчиной. На перилах балкона, среди мотков медной проволоки и пустых гильз, была установлена хитрая, кустарная ловушка — старый капкан на лису, модифицированный сдвоенной пружиной.
Капкан сработал. В стальных зубьях билось нечто омерзительное, покрытое редкой жесткой щетиной и пульсирующими язвами — слепой псевдокрыс-переросток, решивший полакомиться остатками вчерашней макаронной запеканки. Ветеран не испытал ни отвращения, ни азарта. Охотник просто взял ржавые плоскогубцы, профессионально, одним коротким движением перебил твари шейные позвонки и небрежно сбросил тушку вниз, в заросший бурьяном двор. Там, в кустах шиповника, слабо мерцала гравитационная «карусель». Тушка с влажным чавканьем втянулась в аномалию, избавив жильца от необходимости убирать падаль. Рутина. Бесконечная, серая, убивающая душу рутина.
III
Вернувшись в комнату, Шрам подошёл к массивному, полированному ящику, занимавшему половину рассохшегося комода. Это был старый советский радиоприёмник «Казахстан», чудом уцелевший в одной из квартир и переделанный умельцами под питание от артефактов. Ветеран щёлкнул тугим тумблером. Внутри ящика медленно, неохотно разгорелись тёплым оранжевым светом радиолампы.
Из динамика полился густой, бархатный белый шум. Зона заговорила. Старик опустился в продавленное кресло, прикрыл глаза и положил тяжёлые руки на подлокотники. Слушатель медленно крутил ручку настройки, пробираясь сквозь треск статических разрядов, свист магнитных бурь и далёкое эхо выбросов.
Внезапно сквозь пелену помех пробился человеческий голос. Молодой, срывающийся, искажённый паникой.
— … Пятый, я Седьмой! Мы зажаты у насыпи! Собаки прут из лощины, у нас двое трёхсотых! Запросите Кордон, пусть дадут…
Радиоволна захлебнулась в шипении и исчезла, поглощённая аномальным фоном.
IV
Шрам не потянулся к автомату. Наёмник не вскочил, чтобы бежать на помощь. Старый волк даже не открыл глаз.
— Чего орёшь, дурак? — тихо, не размыкая губ, спросил ветеран у светящейся шкалы радиоприёмника. — Зона глухая. Она не любит суеты.
Бывший оперативник слушал статику, и впервые за долгое время ему стало страшно. Но это был не страх перед кровососом или патрулём Синдиката. Сердце сжал экзистенциальный ужас пустоты. Реликт вдруг понял, что этот скрип в суставах, этот запах старого солидола и пресной каши — это и есть конец. Победитель корпорации выжил в самой страшной мясорубке, чтобы в итоге просто заживо сгнить в бетонной коробке, слушая, как другие умирают по радио.
Тишина квартиры давила на барабанные перепонки. Это была неправильная тишина. В ней не было покоя, в ней было лишь отсутствие жизни. Зона вокруг казалась вымершей, пресной, как остывший чай. Ложное, болотообразное спокойствие, в котором старик медленно превращался в труху. Шрам открыл глаза, посмотрел на свои изрезанные шрамами ладони и сжал пальцы в кулаки. Охотнику до одури не хватало настоящей крови.
V
К полудню Шрам спустился во двор. Ступени давались тяжело: пшш-клац, пшш-клац. На пятом этаже звук казался громким, на первом лязг металла уже терялся в гулком, сыром эхо подъезда. Во дворе, между искорёженными остовами детских качелей и ржавым кузовом «Запорожца», из растрескавшегося асфальта торчала старая чугунная труба артезианской скважины — один из немногих источников чистой, не фонящей воды в этом квадрате.
У трубы кто-то был. Мальчишка, лет двадцати, не больше. Одетый в новенькую, хрустящую «Горку», с иголочки. В руках незваный гость судорожно сжимал сверкающий свежим воронением АК-74М, водя стволом по кустам при каждом шорохе ветра. Новичок. Отмычка. Непонятно, каким чудом бедолага забрался так глубоко в Зону и до сих пор не стал чьим-то обедом.
Услышав шаги, парень резко обернулся, вскидывая автомат. Его руки ходили ходуном, глаза под капюшоном были расширены от первобытного ужаса.
Шрам даже не замедлил шаг. Хозяин двора повесил на сгиб локтя пустое пластиковое ведро и шёл прямо на ствол, глядя сквозь мальчишку, как сквозь стекло.
— С-стой! Кто такой⁈ — пискляво сорвался голос новичка.
Ветеран подошёл вплотную, не обращая внимания на направленное в грудь оружие. Старик молча подставил ведро под тонкую струйку ледяной воды. Парень попятился, опуская ствол, подавленный тяжёлой, звериной аурой отшельника.
— Я… я из лагеря на Янове… отбился… — забормотал новичок, пытаясь оправдаться перед этим жутким человеком с железной ногой и мёртвыми глазами. — Тут ночью выло так… Я думал, всё, конец. Арт нашёл… вот…
Парень суетливо потянулся к карману, доставая тускло светящийся зеленоватый комок, похожий на жабий глаз.
Шрам взял полное ведро. Повернулся к мальчишке. Взгляд наёмника был тяжёлым, как свинец.
— Не смотри на Луну через «жабий глаз», пацан, — глухо, с хрипотцой проронил реликт.
— Ч-что? Почему? — опешил сталкер.
— Ослепнешь, — старик отвернулся и зашагал обратно к подъезду. — Изнутри.
Ветеран оставил новичка стоять в одиночестве, зная, что тот вряд ли переживёт следующую ночь. Но Шраму было плевать. Охотника волновало лишь то, что вода в ведре была слишком спокойной. Зона затаилась. И это затишье предвещало бурю.
VI
Ступени казались бесконечными. Вода в пластиковом ведре мерно плескалась в такт тяжёлой поступи: пшш-клац, пшш-клац. Шрам поднимался на свой пятый этаж, и с каждым пролётом фигура испуганного мальчишки с новеньким автоматом всё больше стиралась из памяти, превращаясь в бессмысленный, блёклый штрих на фоне Зоны. Старик знал, что пацан покойник. Знал так же точно, как то, что завтра солнце взойдёт за пеленой радиоактивного тумана.
Новички всегда приходят сюда за чудом. За деньгами, за славой, за исцелением. Они тащат с собой глупые надежды и новенькие стволы, не понимая, что Зона питается не их плотью, а именно этими надеждами. Ветеран толкнул разбухшую от сырости дверь своей квартиры. Он давно перестал жалеть таких, как этот паренёк. Сострадание атрофировалось, высохло, как и живое колено, оставшееся где-то в операционных Директората. Реликт выплеснул часть ледяной воды в закопчённый чайник. В нём самом осталась только механика выживания. Сухая, бездушная кинетика, поддерживаемая солидолом и упрямством.
VII
Во второй половине дня отшельник отправился на промысел. Это не был поиск хабара в классическом понимании — тайники с дорогими артефактами давно перестали его интересовать. Миллионы Крида остались в прошлой жизни, а здесь, в мёртвом Чернобыле-2, валютой были соль, сухой спирт, спички и целые батарейки.
Шрам бесшумно скользил по коридорам заброшенного детского сада, расположенного в соседнем квартале. Несмотря на громоздкий титановый протез, старый наёмник двигался с текучей, звериной грацией, перенося вес так, чтобы гидравлика не издавала ни звука. Стены, расписанные выцветшими зайцами и медведями, смотрели на него с пугающим, мёртвым равнодушием. Под ногами хрустела отвалившаяся штукатурка и битое стекло. Ветеран методично обыскивал шкафчики воспитателей, обходя едва заметные искривления воздуха — зарождающиеся «комариные плеши». Добыча была жалкой: полуистлевший моток медной проволоки да коробок отсыревших охотничьих спичек.
VIII
В глубине спального помещения, среди прогнивших маленьких кроваток, охотник наткнулся на странный предмет. В луче тусклого света, пробивающегося сквозь дыру в крыше, лежал пластмассовый советский луноход. Ярко-красный пластик совершенно не выцвел, колёсики блестели, словно игрушку оставили здесь только вчера. Зона иногда шутила со временем, консервируя случайные вещи в темпоральных пузырях, делая их неподвластными гниению.
Шрам поднял луноход. Холодный кусок штампованной пластмассы идеально лёг в широкую, изрезанную шрамами ладонь. Бывший оперативник смотрел на него, и в его груди шевельнулось нечто тяжёлое, похожее на забытую фантомную боль. Время в Зоне не текло, оно гнило. И он сам был таким же застрявшим во времени куском пластика. Синдикат мёртв, его командиры из 28-го отдела давно превратились в прах, а он всё ещё здесь, законсервированный радиацией и собственной злостью. Старик разжал пальцы. Луноход с глухим стуком упал на гнилой паркет. Память — это якорь, а ему нельзя было останавливаться, иначе болото Зоны затянет его с головой.
