Даже сейчас.

Даже сегодня.

Потому что привычка держать в руках нити всего этого дома стала сильнее усталости.

— Ты действительно собираешься считать сегодня? — спросил Иэн.

Он сидел в кресле у кровати, вытянув больную ногу. На нём была тёмная рубаха, открытая у горла, и мягкие штаны. Волосы распустились. Свет от свечи делал черты лица глубже, а тени под скулой — резче.

— Да, — ответила Марта.

— И даже не дашь мужу порадоваться спокойно?

Она подняла на него глаза.

— Мужу?

— А что, тебе не нравится это слово?

— Нравится. Просто непривычно слышать его от человека, который ещё месяц назад почти не мог сам дотянуться до кубка.

Он усмехнулся.

— И всё равно я им остаюсь.

Она положила перо.

Потёрла виски.

— Ты сегодня устал сильнее, чем признаёшь.

— Возможно.

— Колено?

— Ноет.

— Спина?

— Меньше.

— Голова?

— Только от тебя.

— Заслужил.

Он наблюдал за ней молча несколько секунд.

Потом сказал:

— Иди сюда.

— Я занята.

— Нет, — спокойно ответил он. — Ты устала.

Марта хотела возразить. Даже открыла рот.

И закрыла.

Потому что он был прав.

Она встала, обошла стол и остановилась перед ним. Иэн протянул руку. Она вложила в неё свою. Он потянул — не резко, не по-сильному, а так, будто был уверен, что она всё равно сядет.

Марта устроилась у него на коленях боком, осторожно, чтобы не задеть ногу.

— Вот так, — тихо сказал он.

— Ты делаешь это слишком уверенно для человека, который недавно ходил с тростью как с родной матерью.

— Я быстро учусь.

Она фыркнула и всё-таки прижалась щекой к его плечу.

Некоторое время они молчали.

За окном шёл мягкий дождь. Не ливень — просто ночная вода, редкая, тёплая для этого края, стучащая по камню и крышам. От него в комнате пахло сыростью, но не холодом. От Иэна пахло кожей, тёплой рубахой, дымом и тем слабым мужским теплом, которое теперь уже стало для неё домом не хуже стен.

— Я сегодня говорила с матерью, — сказала она наконец.

— О чём?

— О тебе. Обо мне. О ребёнке.

Он чуть напрягся.

— И?

— Она не перекрестилась. Уже успех.

Иэн тихо усмехнулся.

— Это действительно успех.

— Она сказала, что я слишком много двигаюсь и слишком мало ем.

— С этим я согласен.

Марта подняла голову.

— Вот не надо на неё равняться, вы вдвоём меня и так скоро начнёте кормить по часам.

— Неплохая мысль.

— Иэн.

Он поцеловал её в висок.

— Продолжай.

Марта вздохнула.

— Она сказала, что род должен выстоять. Но теперь она впервые говорила не так, будто я сосуд для продолжения имени, а как будто… — Марта замялась. — Как будто этот ребёнок действительно наш, а не только её надежда.

Иэн очень медленно выдохнул.

— Она меня тоже сегодня удивила.

— Чем?

— Она смотрела, как ребята держат копья. Потом подошла и сказала: «Не заставляй меня снова поверить в тебя только ради того, чтобы ты потом полез геройствовать и сдох красиво». И ушла.

Марта уставилась на него.

Потом начала смеяться.

Не громко. Но долго.

— Господи, — выдохнула она, — твоя мать — невозможная женщина.

— Я же говорил. Это у нас семейное.

— Теперь вижу.

Он смотрел на неё с той самой мягкой, мужской улыбкой, от которой у неё каждый раз всё внутри делалось опасно тёплым.

— Что? — спросила она.

— Ты красивая, когда смеёшься, — сказал он.

— Поздно заметил.

— Нет. Раньше просто было не до этого.

Она провела пальцами по его щеке.

Щетина колола подушечки. Кожа была тёплая. Живой человек. Её человек.

— Я так и не сказала тебе, — произнесла она тише, — что иногда всё ещё просыпаюсь и думаю, что это дурной сон.

— А потом?

— А потом чувствую твой храп и понимаю, что жизнь всё-таки суровее фантазий.

Иэн фыркнул и, не удержавшись, сжал её чуть крепче.

— Я не храплю.

— Ты сейчас споришь с человеком, который лежит рядом.

— Значит, у тебя предвзятость.

Она снова засмеялась.

И вот в этом смехе, в этом тепле, в тяжести его рук, в привычном уже звуке дождя за окном было больше финала, чем в любых громких словах.

Но настоящая точка пришла утром.

Она пришла в лице Морвен.

Свекровь ждала их в малом зале, когда Марта спустилась после завтрака. На ней было тёмное платье, сшитое не для красоты, а для достоинства, и старый серебряный крест у горла. Волосы убраны как всегда безупречно. Лицо — сухое, собранное. Но в глазах не было прежней ледяной настороженности.

На столе перед ней лежали два мешочка — один с монетами, другой с печатью.

— Сядь, — сказала она Марте.

Не «миледи». Не «дитя». Просто.

Марта села.

— Что это? — спросила она.