У другого — мальчишка с красным носом пытался тащить ведро, которое явно было ему не по силам.

У колодца — очередь.

Женщины.

С ведрами.

С разговорами.

С усталостью на лицах.

Но…

Теперь они не отворачивались.

Не прятали глаза.

Смотрели.

Прямо.

— Миледи, — первой кивнула та самая Бет, что работала в прачечной.

— Доброе утро, — ответила Марта.

— Доброе, — откликнулись ещё несколько голосов.

Фиона рядом выпрямилась.

Она это тоже заметила.

Тон.

Другой.

— Ну что, — сказала Марта, спешиваясь. — Посмотрим, что вы тут без меня натворили.

— Мы кипятили воду, — сразу отчиталась Бет, будто ученица перед строгой наставницей.

— Для детей и для стариков, — добавила другая.

— И для роженицы, — вставила третья.

Марта кивнула.

— Уже лучше.

Она прошла к колодцу.

Посмотрела.

Ведро.

Верёвка.

Край.

— Это кто додумался так оставить? — спросила она, ткнув носком сапога в мокрую, разлохмаченную верёвку.

— Всегда так было, — пробормотала одна из женщин.

— Значит, теперь будет иначе.

Она повернулась к Робу, который как раз подъехал следом с телегой.

— Роб.

— Да, миледи.

— К вечеру мне новую верёвку. Толстую. И обмотку на край колодца. Иначе вы её через неделю перетрёте, и будете потом доставать ведро руками.

— Сделаю.

— И доску сюда. Чтобы не в грязь ставили.

— Сделаю.

— И если не сделаешь — я тебе сама покажу, как этой верёвкой пользоваться.

Он усмехнулся.

— Понял.

Марта пошла дальше.

Дом.

Тот самый.

С роженицей.

Она не стучала.

Просто вошла.

Внутри было теплее, чем на улице.

Но пахло.

Сильно.

Потом.

Кровью.

И тем самым запахом, который она уже знала.

Воспаление.

Женщина лежала на узкой постели, укрытая шерстяным одеялом. Лицо бледное, губы сухие, волосы прилипли к вискам. Рядом — миска с водой и тряпка.

— Как? — спросила Марта.

— Лучше, миледи, — выдохнула та. — Воду… кипятили…

— Я вижу.

Марта подошла.

Села рядом.

Положила ладонь на лоб.

Жар есть.

Но меньше.

— Боль?

— Есть.

— Покажи.

Женщина замялась.

Потом кивнула.

Марта проверила.

Аккуратно.

Без суеты.

— Нагноение уменьшается, — сказала она. — Но рано расслабляться.

Она обернулась к женщине постарше, стоявшей у стены.

— Ты.

— Да, миледи.

— Воду кипятишь?

— Да.

— Тряпки вываривала?

— Да.

— Руки моешь?

Та замялась.

— Иногда…

— Не иногда. Каждый раз.

Она встала.

— Сегодня вечером я снова приду. Если увижу, что снова начали лениться — сама вас всех на улицу выгоню мыться в луже.

Женщина кивнула так быстро, что чуть не уронила чепец.

— Поняла, миледи.

Когда Марта вышла, воздух показался почти свежим.

Она глубоко вдохнула.

— Ну? — спросила она Фиону.

— Вы… страшная, — честно сказала та.

Марта фыркнула.

— Полезная. Запоминай слова правильно.

— Полезная, — повторила Фиона.

Они пошли дальше.

К детям.

К старикам.

К тем, кто кашлял.

К тем, кто молчал.

К тем, кто уже начал ждать.

И с каждым шагом Марта видела больше.

Не только болезни.

Потенциал.

Огород за одним домом — зарос, но земля хорошая.

Сарай — крыша течёт, но стены крепкие.

Руки у людей — сильные.

Глаза — не пустые.

— Мы вытянем, — пробормотала она.

— Что? — не поняла Фиона.

— Всё.

Фиона посмотрела на неё.

И вдруг кивнула.

Серьёзно.

Как взрослый человек.

— Да.

К полудню солнце поднялось выше.

Грязь стала мягче.

Воздух — теплее.

И Марта впервые за долгое время почувствовала не только усталость.