Он перестал смеяться и посмотрел на неё очень внимательно.

— Вы действительно странная женщина.

— Я же говорила.

Она отложила ложку и внимательно посмотрела на его лицо.

— Устали?

— Да.

— Но есть хотите ещё?

Он подумал секунду.

— Немного.

— Отлично. Это тоже хороший знак.

Она жестом велела Фионе подать хлеб.

Фиона, тихая как мышь, подошла, положила на край подноса тонко нарезанный подсушенный ломоть, и снова отступила. На ней сегодня было то же тёмное платье, но уже аккуратнее подпоясанное. Волосы приглажены. Щёки чуть оживились от кухни и тепла. Девочка начинала меняться просто от того, что рядом с ней перестали орать и начали давать задачи.

— Фиона, — сказала Марта, не оборачиваясь, — завтра с утра идёшь со мной к прачкам.

— Да, миледи.

— Потом к травам. Потом в деревню ещё раз. И проверь, чтоб на кухне вода кипела.

— Проверю.

— И ешь, когда дают. Я не повторяю третий раз.

— Да, миледи, — послышалось уже с почти незаметной улыбкой.

Когда Фиона вышла, Иэн проводил её взглядом.

— Быстро вы её к себе привязали.

— Не привязала. Просто обращаюсь с ней как с человеком, а не с тряпкой на побегушках.

— Это одно и то же в хороших руках.

Марта подняла на него глаза.

— У вас сегодня прямо настроение философское.

— Я просто лежу и думаю. Это всё, что мне долгое время оставалось.

Она вздохнула и начала аккуратно проверять подушки у него за спиной.

— Тогда думайте о полезном. Например, о том, кто из ваших людей ещё не продал мозги лени.

— А вы уже решили чистить дом?

— Я уже начала.

Он помолчал.

Потом сказал тихо:

— Сосед, который меня подставил… он ждёт, когда мать сдастся.

Марта подняла голову.

— Я так и думала.

— Ей уже предлагали деньги. За отступление. За безопасное место. За возможность сохранить имя рода, если… — он скривился. — Если я «мирно уйду», а она отойдёт в старое поместье с младенцем-наследником. Под его, разумеется, великодушной защитой.

Марта очень медленно выпрямилась.

— Ах вот как.

— Да.

— И ваша мать рассматривала это?

Иэн долго молчал.

— Да, — сказал он наконец. — Но только как последний вариант. Не потому, что доверяет ему. А потому, что если род рухнет, она согласится даже на клетку — лишь бы у имени был шанс выжить.

Марта сжала губы.

Вот оно.

Вот та правда, которая делала Морвен опасной и при этом понятной.

Не жажда зла. Не безумие. Не глупая власть ради власти.

А готовность выбрать даже мерзость, если это единственное, что сохраняет род.

— Значит, — тихо сказала Марта, — нам нужно не просто поднять вас. Нам нужно сделать так, чтобы она увидела: сдавать нечего и незачем.

— Да.

— И быстро.

— Очень.

Марта провела ладонью по лицу, словно стирая усталость.

— Прекрасно. Просто прекрасно. Мне не хватало только ещё и маленькой пограничной войны на фоне родового гниения.

— Вы можете уйти, — сказал он вдруг. — Сейчас, пока ещё не поздно. В монастырь вас не отправят насильно, если мать увидит, что вы… что вы сделали своё. Можно будет договориться.

Марта медленно повернула к нему голову.

Он не отвёл глаз.

Сказал это не с надеждой. Не с жалостью. С честностью.

И это разозлило её куда сильнее, чем любая попытка выгнать.

— Нет, — сказала она очень спокойно.

— Почему?

— Потому что я не для того вытаскивала вас из вони, чтобы потом уйти, оставив на съедение вашей матери, вашему соседу и вашей же слабости.

Он чуть дёрнулся.

— Моей слабости?

— Да, вашей. Не физической. Той, которая шепчет вам: если любишь род, лучше тихо отойди и не мешай другим разыгрывать тебя как карту. Вот эту слабость я не люблю ещё больше, чем ваши пролежни.

На лице Иэна промелькнуло сначала раздражение, потом — почти уважение.

— Вы бьёте без предупреждения.

— А вас, простите, жизнь предупреждала?

Он усмехнулся уголком рта.

— Нет.

— Вот и прекрасно. Значит, мы с ней работаем в одной манере.

Она закончила проверять повязку, сменила на одном участке ткань, снова уложила его ногу так, чтобы не давило на отёк. Все её движения были точными, уверенными, лишёнными суетливой женской осторожности. Иэн следил за ними, не скрывая этого.

— Что? — спросила Марта, почувствовав взгляд.

— Вы очень уверенно меня трогаете.

Она на секунду застыла, потом фыркнула.

— Я врачевала тела и похуже. Не льстите себе.

— А если мне хочется?

— Тогда сначала встаньте на ноги. Лежать и кокетничать — это уже совсем жалкое зрелище.

Он опять засмеялся. И снова — короче, тише, но уже без той бездны под звуком, что была в первые дни.

Когда всё было закончено, Марта велела ему отдыхать и, к собственному раздражению, почувствовала, что сама еле стоит. Но останавливаться было нельзя. Пока в голове горячо, пока день не сломан, нужно было закрепить ещё хоть что-то.

Из комнаты Иэна она пошла не к себе.

А в прачечную.

Прачечная находилась внизу, ближе к хозяйственным помещениям, и туда вела узкая лестница, на которой тянуло паром, сыростью и щёлоком. Там было почти душно. Под потолком клубился влажный туман. На верёвках висели рубахи, простыни, тряпки, полотна — всё сероватое, жёсткое, кое-где застиранное до прозрачности. На полу стояли корыта. У стены — огромный чан с горячей водой. Две женщины, одна молодая, другая уже с проседью, стирали, наклоняясь всем телом, как будто боролись не с грязью, а с собственным упрямством.