Страх, заложенный в мозг, как инструмент инстинкта самосохранения, побуждает бежать от опасности, прятаться, укрыться и переждать, спасая себя, но что делать, если бежать некуда, а ты в реке? Страх глух к доводам, он — яд, а затравленное им сознание попросту отключается. Вадим потерял направление, почти оглох — только сердце бухало в ушах и, скорее всего, ослеп, так как не видел ничего. Откуда-то издалека пришли слова, смысл которых он не мог понять.

— Вадим, Вадим! ВАДИМ! Это Я — Вовка! Хватит блажить! — друг тряс его за плечо. Оказывается, они доплыли до какой-то отмели, сумев нащупать дно только пальцами ног.

Вадим задыхался от страха, осознавая, что ещё чуть-чуть и потеряет сознание. Слишком много ужаса — слишком много! Он начал часто и глубоко дышать.

— Я… я… думал, что… это ты… там… кричал… — зубы стучали от пронизывающего холода.

— А я… сразу понял, что… это Мишка… — Вовкино лицо — бледное как простынь, подбородок трясется, сопли на губе, — Вадим, нам надо доплыть… У меня ногу свело… Ещё немного… потонем…

Эти слова окончательно вывели Вадима из ступора.

— Конечно… Да… плывём!..

Только теперь Вадим осознал, как замёрз. Холод проник внутрь, вытеснив остатки тепла. Пальцы одеревенели не слушались. Даже кожа на ощупь стала резиновой. Он надеялся двигаясь, отогреться, но тщетно. Внезапно мышца на левой ступне отказалась сокращаться. Усилием воли Вадим подавил боль, сквозь которую разогнул сведённые пальцы, еле-как поплыл.

В первые минуты нового рассвета всё живое вокруг замерло. В целом мире остался лишь туман, плеск воды, да звук двойного дыхания. Сколько они плыли? Может, несколько минут, а может и час — невозможно сказать точно. Время странным образом играло с друзьями: то ускорялось, унося их на волнах паники, то замирало, притупляя ощущения, когда все мысли сводились лишь к двум действиям: оттолкнуться от воды, вдохнуть, снова оттолкнуться, снова вдохнуть…

Вадиму пришлось несколько раз моргнуть, прежде чем до него дошло — зрение не врёт — впереди действительно показалось что-то ещё, кроме бесконечного тумана. Выбора нет. Сжав зубы, он поплыл. Пара метров воды и тревожное нечто приобрело форму — обычный береговой обрыв, корни сосен как вены в отвесной глине. У кромки воды серый камень. Сверху — зелёная шапка кустарника, увитая розовыми цветочками нераспустившегося вьюнка. Никакой скрытой угрозы, но, увы, взобраться по крутому склону сил не хватит — придётся плыть дальше. Тут он снова испугался, но не за себя. Вовка всё время был позади, но теперь из ватной белизны тумана не доносилось ни звука.

— Эй, Вовка, я здесь! Где ты? — шёпотом звал Вадим.

Нет ответа. Только вода, чем-то потревоженная на глубине, прикатилась волной, с плеском разбившись о камень. Вадим дрожал, цепляясь бледной рукой за крошечный выступ — ждал. Вечность спустя из тумана наконец-то показалось лицо Вовки. Он не узнал друга.

Год назад умер дед Вадима. Родные, посчитав, что он уже взрослый, позволили ему проститься с покойным. С тех пор серое, чужое лицо вроде бы близкого человека, которого он любил, преследовало Вадима в кошмарах.

Вовка выглядел хуже, чем труп. Губы потеряли цвет, даже не посинели, а стали молочными. На лице проступили синие сосуды, чёрные круги под глазами. Вовка высунул из воды руку, и Вадиму поплохело: судорога свела пальцы друга в неправильный кулак, вроде лапы мёртвой птицы. От храброго, жизнерадостного весельчака не осталось и следа. Вадим с ужасом подумал — уж неспроста ли мальчишки дали ему погоняло «Могила»?

— Вовка, греби сюда!

Друг с трудом сфокусировал взгляд, глотнул воды, еле слышно кашлянул медленно приближаясь.

— Я… я… я…

— Да, я тоже… замёрз очень… но надо плыть… тут немного осталось! Я знаю это место… рядом уже будет берег… а там и до наших рукой подать!

— Нннне… Не… Нее… — заикался Могила.

— Соберись! Мы должны доплыть! Давай!

Вовка, только чудом держащийся за выступ в камне безразлично опустил глаза. Волны судороги били тщедушное тело. Вадим хлопнул его по плечу.

— Соберись!

То ли открылось второе дыхание, то ли выброс адреналина, но ему стало чуть теплее. Вадим, можно сказать, не плыл, а просто держался на поверхности, но даже так Вовка за ним не поспевал. Он решил отплыть вперёд, разведать путь. Длинные водоросли цепляют за ноги — мерзко, но хороший признак — берег рядом! Он вернулся к другу, подсобить, но как только Вовка попытался за него уцепиться, Вадим камнем пошёл ко дну, испугался, инстинктивно оттолкнув товарища.

— Давай… Давай… У нас получится… Там берег…

Вовка прикрыл глаза, слишком медленно загребая руками. Вадим снова начал замерзать. Отплыл на метр от товарища, обернулся, а никого… Тишина.

На гладкой поверхности воды неохотно лопнули три пузырька.

Вадим пришёл в себя. Бросился туда, где ещё секунду назад цеплялся за поверхность и саму жизнь друг. Откуда берутся силы? Нырнул — ничего. Отдышался. Нырнул. Ещё раз. Ничего. Ещё раз. Он нырял снова и снова, погружаясь на глубину, как в невыносимую правду: друзья погибли, их больше нет, и спешил побыстрее вынырнуть, не соглашаясь поверить в это.

Слёзы смешались с водой.

Нырнув в очередной раз, он вроде бы что-то нащупал, но не смог ухватиться, а когда вынырнул, в висках застучало. Провёл рукой — кровь. В носу потеплело. Кровь ручейком текла к губам, оставляя солоноватый привкус во рту. Кровь из носа шла у него с детства — «повышенное внутричерепное давление», вздыхала мама. Вадим знал, если продолжит нырять, то потеряет сознание. Сглотнул ком. Захныкал как маленький.

— Вовка… ты прости меня… Я… веришь, нет? Никогда тебя не забуду… И тебя Мишка…

И Вадим, чувствуя себя конченной тварью, уплыл. Не соображая как, достиг берега, выбрался на скользкую землю, поцарапался о иву, когда спешно продирался прочь, посидел на границе старого леса, вздохнул и пошёл искать дорогу к лагерю. На прощание обернувшись, он заметил, что в мире стало намного светлее: вот-вот поднимется солнце, прогонит серый туман и возможно всё будет как раньше. Друзья, перепачканные зубной пастой, проснутся в душном корпусе, вдали заиграет горнист, помятый вожатый Костян с лёгким перегаром хмуро позовёт пацанов на завтрак… «Это просто страшный сон… это не может быть правдой» — крутилось в голове.

Вадим еле полз сквозь тёмный лес, часто спотыкаясь. Наконец под ногами обнаружилась заросшая тропинка. Ему показалось, что она непременно приведёт туда куда нужно. Но пока он переживал и думал о друзьях, тропинка завела совсем не к лагерю. Он забрёл в старую часть леса. Одряхлевшие деревья, как древние старухи, измученные артритом, тянули к небу кривые ветки, даже летом теряя белесую листву. Но неизвестно кем вытоптанная тропа, ловко лавировала между ними, иногда балансируя на краю глубоких дурно пахнущих ям, иногда почти теряясь под завалами валежника. Вадим никогда здесь не был. Удивительно, в этой части леса совсем не рос папоротник, на ум пришли слова бабушки: «Лес без папоротника — дурной лес». Поёжившись, ускорил шаг.

Будто услышав его мысли, то тут, то там махровые кусты папоротника проявились. Хоть что-то. Рядом со старыми деревьями тоненькие стебли юных берёзок и ещё более тонкие молодой черёмухи. Постепенно светало. Вадим почти успокоился, когда тропинка резко отклонилась в сторону, буквально вытолкнув его на голую поляну под настилом прошлогодней листвы.

Что-то хрустнуло под ногой. Во влажной гнили белеет кость. Вообще-то, ничего удивительного — любой лес кишит костями бездомных собак, кошек, заблудившихся коз и всяких птиц, но Вадим сразу понял — кость человеческая! Нижняя челюсть — точно как на гипсовом макете в школе в классе ботаники. Ряд неровных зубов, клыки. Если такое возможно, замёрзший парень похолодел ещё больше. Поднял глаза. Остолбенел. Перед ним на кроне мощного столетнего кедра притулилась избушка. Деревянные стены черные от времени, заросли мхом, сливаясь в сумраке с тёмной кроной. Избушка выглядела очень старой. Крыша в прорехах, дыры вместо трубы и окон, сгнившая дверь на одной петле висит.