«ААААА!!!» — заорала аномалия.

Сметающий всё на пути порыв ветра ворвался в комнату, сдувая мусор, нарушая движение урагана. Но полтергейст не собирался сдаваться. Тёмная комната загудела, зашипела, вздохнула жаром, окутываясь огнём. Пламя покрыло все плоскости, ему не требовалось горючего, чтобы гореть. Пламя собиралась пожрать всё. Они будто очутились в центре ужасающего лесного пожара. Внешний мир пропал, сжавшись до размеров адской печи. Между языками огня ей чудились обожженные грешники. За тысячелетия мук и страданий, они перестали кричать от боли: бесцельно бродили по бескрайней горящей пустыни по углям с рыжим горящим небом, роняя шипящие слёзы из обугливших глазниц с высохшими глазами. Справа от неё, в воронке красных головешек лужа не то жидкой кожи, не то гноя.

Стоны. Агония в огне.

Бессердечное, беспощадное пламя. Гудит.

В целом мире остался лишь ненадёжный островок света, на самом краю которого стояла Арина, рискуя в любой миг, оступившись, упасть в огненную пропасть-пасть, жаждущую её стонов. Ища поддержки, она посмотрела на других. Гита и Вадим, зажмурившись, что-то бормотали себе под нос, наверное, молитвы. По их лбам градом котился пот. Лена стала мертвенно-бледной, уставилась на трепещущий язычок свечи. По её измученному лицу бродил нервный тик, ежесекундно искажая красивые черты уродливыми гримасами.

Прад прижал руки к сильной груди.

— Я, Пронто, пойду по полю с тремя братьями, что сослужат мне службу дружбою. В том поле есть море-окиян, в том море есть Алатырь-камень, на том камне стоит столб от земли до неба огненный, под тем столбом лежит змея жгучая, древняя, опалючая. Я той змее поклонюсь, я той змее покорюсь… Я слова свои снесу волоком, скреплю золотом, залью оловом, скую молотом. Скую молотом, как кузнец-ловкач в кузне огненной, в кузне огненной, в сердце трепетном. Забери змея опалючая, тяжкую кручу Кирилла, огради от глаза недоброго, от приживалы неудобного, от сил неугодных, Ярилу неподобных.

Слова на старом языке напоминали, текст из забытой детской сказки — наивной, но мудрой что ли? И в этой мудрости точно содержалась сила. Слова, как холодный бальзам снимает боль с обожженной кожи, успокаивали, вселяя надежду. Что-то было в них такое, от чего сердце стало биться ровнее, отчего ад, казалось, поглотивший всё, терял достоверность. Было ясно как день: эти слова произнесли не случайно, их нельзя произнести просто так, бесцельно. Они резонировали в голове. Арина вдруг догадалась: каждое произнесённое Капитаном слово переполняла магия. Великая сила, забытая современниками, спящая в потаённых уголках мира, ждущая, когда её призовут из забытья. И вот теперь сила, неохотно ворочаясь, пробуждалась, отвечая на зов, прошедший сквозь многовековое молчание.

По отдельности слова капитана ничего не значили, но хитро сплетаясь в заклинании, они наполнялись тяжеловесной мощью. Ей показалось, что воздух начал потрескивать. Прад не открывая глаз: вынул из кармана небольшой ровный камень, сжал его в ладони, над грудью Кирилла.

«О, боже» — у Арины расширились глаза. Пока она, трепеща, пугалась, наблюдая за происходящим вне пиктограммы, с мальчиком произошло что-то страшное. Его щёки и глаза запали, серые тени, как у старика, залегли по всему лицу. Рёбра на худеньком тельце обтянула кожа, словно за несколько минут он исхудал до дистрофии. Кожа пожелтела: на ней, то тут, то там проявились старческие пятна. Пальцы свела судорога, но всё это чепуха, по сравнению с самым ужасным: на юной впалой груди Кирилла пламенел символ. Старинная буква или руна — она не знала. Символ напоминал перевёрнутую цифру «4», с дополнительными штрихами. Он ярко светился на коже, будто питаясь силами мальчика, высасывая его жизнь.

Прад продолжал:

— Будь Кирилл хлопцем вольным, не хворым, сердобольным. Позабудет Кирилл о дне ненастном, о роке неясном, о чёрной пучине, да о недоброй силе. Запечатает велика змея опалючая, с глазом горючим, хворую силу в Алатырь-камень, свернётся клубком, да подпоясает. Три ветра, три брата, три витязя придут следом, да каждый след оставит на Алатырь-камне, да упрочится имя камня, да не рассохнется печать моя. Во век.

Камень в руке капитана начал тускло светиться, символ же на груди Кирилла буквально воспылал. Между ним и камнем что-то происходило, но она не видела что.

И вдруг Арину опомнилась. Её отвлек звук, а вернее полное отсутствие звуков. Комната, несколько мгновений назад переполненная шумом, треском огня, гулом пламенного шторма замерла. Потусторонняя мощь пропала. Хоть до рассвета было ещё далеко, всё вокруг еле заметно мерцало заревом. Они стояли на земле, засыпанной пеплом. Каждый пепельный лепесток излучал свой внутренний серый свет. Комната наполнилась серым. Серая равнина с серыми дюнами и чёрными непроницаемыми островками погасших углей. Дом успокоился. Не хлопали двери, не тряслись стены, не звучали потусторонние вопли — обычный разрушенный дом, оставленный жильцами, переживший пожар. Арина вздохнула с облегчением. Кажется, всё.

В помещение бесшумно влетела целая процессия ножей — большие, маленькие, средние, для мяса и хлеба, перочинные, для колки льда, для чистки картофеля и даже настоящий морской кортик. Ножи выстроились в цепь вокруг пиктограммы, замерли слегка покачиваясь.

Она затаила дыхание.

Ножи приблизились ещё на метр, остановились, скорее всего, уперевшись в невидимую и непреступную для них стену. Лезвия ножей, как и всё вокруг, бледно светились. Хватка невидимых рук на рукоятках сделалась крепче. Ножи пытались прорезать стену. Проникнуть внутрь пиктограммы. Ничто не говорило об этом, но Арина внутренне почувствовала невероятную силу, управлявшую ими. Отчаявшись напугать, чувствуя мощь древнего заклинания, дух вложил все оставшиеся силы в эти клинки, которые, к ужасу Арины начали медленно врезаться, тесня защиту. Металл высоко звенел, ручки вибрировали от усилия, лезвия приближались.

Сантиметр.

Ещё сантиметр.

Ещё два.

Можно ли бояться ещё сильнее? Оказалось, что можно. Даже пустыня адского пламени не испугала Арину так сильно, как эти немые беспощадные ножи, несущие на каждом кончике несомненную смерть. Она посмотрела на коллег, но никто кроме неё не видел новой опасности, все наблюдали, как символ на груди Кирилла медленно бледнел, а камень в руке Капитана, напротив, разгорался.

Уже половина лезвия самого крупного ножа для мяса проникла внутрь. Арина попыталась сглотнуть огромный ком в горле, да во рту пересохло. Взяв самую высокую чистую ноту, внутрь круга упал острый кортик. Невидимая рука тут же подхватила его. Кортик по дуге взмыл вверх. Его конечной целью была шея Капитана Прада — в этом нет сомнений. Кортик, набирая скорость, точно вниз… «НЕ-Е-ЕТ!» — закричала Арина. Кортик замер в сантиметре от шеи Капитана, словно, держащий его невидимка сильно удивился. Арина поддалась неведомому импульсу и неожиданно для самой себя строго сказала: «Я говорю — НЕТ!».

Кортик рухнул на пол, словно весил тонну.

Прад ничего не заметил:

— Замыкаю свою речь семьюдесятью семью замками, семьюдесятью семью цепями, бросаю ключи в море-окиян, буди мое слово крепко, крепче трехбулата — во веки века! Как солнцу и месяцу помехи нет, так бы и моему слову помехи не познать. Кто из моря всю воду выпьет, кто из поля всю траву выщиплет, и тому моё слово не превозмочь, силу могучу не переломить! Во век!

«А-А-А-А!!!» — закричал совсем по-человечески, совсем рядом пожилой мужчина. Его жалкий крик удалялся, будто он падал в глубокий колодец.

В комнате раздался оглушительный хлопок и всё прекратилось.

Давление, которое она раньше не замечала, сошло.

Коллеги, не сговариваясь дружно выдохнули.

Тихо.

— Дедушка? — с трудом приоткрыл глаза Кирилл.

— Дедушка всегда будет рядом с тобой, в твоём сердце, — хрипло проговорил Прад, опустив плечи. Он казался старым и невероятно уставшим. — Уж, прости брат, но таковы правила, а в них порядок вещей. Мертвым не место в этом мире, даже если они почище некоторых живых.