— Я, господа, полагаю, что Яковлев не стал искать очередного стороннего исполнителя, а рискнул покушаться на меня сам потому что его сильно поджимает время, — тьфу, чёрт, здесь же так не говорят! Впрочем, меня поняли, но впредь подбирать слова хорошо бы более осмотрительно. — А из этого следует, что несмотря на ранение, следующую попытку, уж не берусь предсказать, снова самостоятельно, или же силами нового наёмника, он предпримет уже очень скоро.

— Знаете, Карл Фёдорович, — первым отреагировал Воронков, — а я, пожалуй, с Виктором Михайловичем соглашусь. Действительно, нехватка времени выглядит здесь наиболее правдоподобным объяснением.

— Хм, — Денневитц ненадолго задумался, — но чем, в свою очередь, такая нехватка может быть обусловлена?

— Если только тем, что готовится некое действие, которому Виктор Михайлович имеет возможность помешать, — опередил меня Воронков, я как раз собирался сказать примерно то же самое, разве что другими словами. Впрочем, у сыщика оно получилось даже лучше.

— Предположение ваше, Дмитрий Антонович, видится мне не лишённым здравомыслия, — сдержанно похвалил Воронкова Денневитц. — Однако же здесь можно пока что только гадать. Впрочем, — надворный советник снова задумался, — впрочем, я постараюсь хотя бы в какой-то мере прояснить это… — некоторую неопределённость своих слов Денневитц решил скрасить вопросом: — Есть ещё какие соображения?

— Есть, Карл Фёдорович, — снова отозвался Воронков. Сыщик, похоже, как говорили в моём мире, поймал волну. — Очевидно, что к поджогу Яковлев готовился заранее, по крайней мере, озаботившись приобретением либо изготовлением зажигательного устройства, — внимательно слушавший Денневитц согласно кивнул, я тоже. — Однако же сам поджог устроен был именно когда Виктор Михайлович находился в институте. Более того, Яковлев был уверен, что Виктор Михайлович непременно примет участие в тушении пожара и помощи пострадавшим. Из этого, к нашему сожалению, следует, что в институте у Яковлева есть осведомитель, причём осведомитель этот неплохо знает Виктора Михайловича, настолько, что может предсказывать его поведение, и в любом случае точно знает, когда Виктор Михайлович в институте бывает. Я полагаю, имеет смысл обратить внимание на совершаемые из института телефонные звонки.

Ай да Воронков, ай да су… пардон, молодец! Вот ведь ухватил, так ухватил! И проблемку обозначил, и путь решения указал, вот что значит профессионал! Почти наверняка я бы и сам до этого додумался, вопрос только когда, а он-то сообразил практически сразу. Но вопросик-то, прямо скажем, животрепещущий… И кто бы это мог быть? Ладно, способ выяснить у нас есть, дело тут только за временем, но вот времени-то, чёрт побери, может и не хватить, раз куда-то заторопился этот урод Яковлев.

Как говорится, своя рубашка ближе к телу, поэтому вопрос о том, что и почему там у Яковлева так резко зачесалось, меня хоть и занимал, но в куда меньшей степени, чем то, когда и чего ждать от этого гада нам с тёзкой. Понятно, что цель у Яковлева одна — извести дворянина Елисеева, но как и когда он снова попытается это сделать? А ведь попытается, паскудник, и наверняка уже скоро попытается…

Тут ход моих размышлений прервал Денневитц. Он, надо полагать, тоже осмыслил ситуацию, сделал для себя некие выводы и теперь принялся переводить эти выводы в ценные указания.

— Дмитрий Антонович, усильте наблюдение за Гренелем и Перхольским. За Перхольским особенно. Будет нужно — привлекайте московскую полицию, но хоть какую-то зацепку найдите. Хватит уже Яковлеву оставаться неуловимым!

То есть пока слежка за этими господами ничего не дала, но прекращать её Денневитц остерегается. Как по мне, вполне разумно, хотя в плане продуктивности особых надежд тут у меня, да и у дворянина Елисеева не наблюдалось.

— Виктор Михайлович, вместе с Дмитрием Антоновичем составьте список тех сотрудников и служителей института, звонки которых следует слушать, не все же они вас знают и могут отслеживать ваши визиты в институт.

Это смотрелось уже намного лучше, куда более многообещающе смотрелось. Да, Яковлев и тут может нас опередить, но лишить его глаз и ушей в Михайловском институте тоже, знаете ли, немало. Кстати… А что это осведомитель раньше не проявлялся? Или Яковлев завёл его не так давно? Хм-хм-хм… Но это мы с Воронковым в рабочем порядке обсудим, сдаётся мне, что есть тут возможность упростить и ускорить поиск осведомителя.

— И, Виктор Михайлович, можете сегодня и завтра помочь Эмме Витольдовне в институтской лечебнице, — бонус для нас с тёзкой Денневитц приберёг под самый конец. А вот это уже очень и очень хорошо!

С помощью пострадавшим на пожаре мы в институтской лечебнице управились за четыре дня, считая сам день, когда весь этот бардак случился, и два последних дня дворянин Елисеев принимал в этом самое деятельное участие. Надо же, ещё недавно я бы назвал это участие активным, но вот перенимаю постепенно здешние речевые особенности, поэтому оно всё-таки деятельное…

Всего институтская лечебница приняла в тот день девятнадцать человек, в том числе шестерых, чьё состояние оценивалось как тяжёлое. Женщин среди пострадавших было семь, две из них оказались среди тяжёлых, обе с сильным отравлением продуктами горения. В городские больницы отправили восемь человек — обоих с огнестрельными ранениями почти сразу после перевязки, четверым, получившим сильные ожоги и травмы, предварительно облегчили, насколько смогли, состояние и тоже передали их в больницу. Обе находившиеся в тяжёлом состоянии женщины остались в Михайловском институте, Эмма посчитала, что здесь им будет лучше, Бежин с ней спорить не стал, дворянин Елисеев был в тот день в Кремле, Николашу и других целителей, насколько я понимал, вообще никто не спрашивал.

С Эммой мы работали парой, привыкли уже к такому. Результаты тоже впечатляли, хотя и не стану врать, что давалось нам исцеление прямо уж так легко. Что интересно, сложнее всего было с теми, кто наглотался дыма — если диагностика тут какими-то особенностями не отличалась, то вот само исцеление давалось нам с изрядным трудом, требовало напряжения не только ментальных или, если угодно, душевных сил, но и телесных. Во всяком случае, чувствовали мы с Эммой себя потом так, будто перетаскивали вручную что-то большое и увесистое, причём в немалых количествах. И даже с такими сложностями исцеление шло очень и очень медленно и требовало нескольких в течение дня подходов к одному больному, а между этими подходами Эмма погружала пострадавших в целительный сон. Бежин, отдам ему должное, сильно нас выручил — мы с нашей подругой занимались одной дамой, он работал с другой, привлекая себе в напарники то Николашу Михальцова, то Ольгу, то ещё кого-то из институтских целителей. Научился работать в паре, и вовсю новым для себя навыком пользовался, заодно экспериментируя, как оно проходит с разными напарниками и напарницами. Уж не знаю, периодическая смена пары тому причина или что-то ещё, но ни сам Юрий Иванович, ни его партнёры почему-то так не напрягались и не уставали, как мы с Эммой, ну или хотя бы не выглядели такими. Однако же и дела у нашей пациентки шли хоть ненамного, но всё-таки лучше, чем у той, которой занимался Бежин и привлекаемые им к совместной работе помощники, так что восторгаться достижениями брата и его дамы Ольга имела все основания.

— Так мы не в первый раз вместе целительствуем, научились, — тёзке слова сестры были, конечно, приятны, но и упускать возможность лишний раз напомнить ей об одной из причин своих успехов он не стал: — Ты же понимаешь, у нас с Эммой это получается не в последнюю очередь потому, что друг другу мы не чужие.

Видно было, что оставлять такое без должного, по её мнению, ответа, Ольга не собиралась, но пока она искала нужные слова, тёзка сестру опередил:

— У тебя, кстати, тоже хорошо получается. Уж как ты господина, как там его…

— Калиничева, — напомнила Ольга.